Антон Павлович Чехов

Она садится на пол, чистит калоши и думает, что хорошо бы сунуть голову в большую, глубокую калошу и подремать в ней немножко... И вдруг калоша растет, пухнет, наполняет собою всю комнату...

Она всё понимает, всех узнает, по сквозь полусон она не может только никак понять той силы, которая сковывает ее по рукам и по ногам, давит ее и мешает ей жить. Она оглядывается, ищет эту силу, чтобы избавиться от нее, но не находит.

— Варька, затопи печку! — раздается за дверью голос хозяина. Значит, уже пора вставать и приниматься за работу. Варька оставляет колыбель и бежит в сарай за дровами. Она рада. Когда бегаешь и ходишь, спать уже не так хочется, как в сидячем положении.

Надо перестать восхищаться собой. Надо бы только работать.

...отчего это даже и при великой радости человек не может скорбей своих забыть?

Когда человек утомлён и хочет спать, то ему кажется, что то же самое состояние переживает и природа.

В любви важны вопросы личного счастья...

Как, в сущности, много счастливых людей! Какая это подавляющая сила! Вы взгляните на эту жизнь: наглость и праздность сильных, невежество и скотоподобие слабых, кругом бедность невозможная, теснота, вырождение, пьянство, лицемерие, вранье...

Счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут своё бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно.

Как, в сущности, нехорошо шутит над человеком мать-природа, как обидно это сознавать!

Всё тихо, спокойно, и протестует одна только немая статистика.

То, что страшно в жизни, происходит где-то за кулисами.

Телесные наказания вообще вредны, но в некоторых случаях они полезны и незаменимы.

Уж коли задался человек идеей, то ничего не поделаешь.

Лень, это своего рода монашество, но монашество без подвига.

Образование необходимо, но для народа оно преждевременно.

Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку.

Кто бы мог предположить, что из нужника выйдет такой гений?

Всем скверно живется. Когда я бываю серьезен, то мне кажется, что люди, питающие отвращение к смерти — не логичны. Насколько я понимаю порядок вещей, жизнь состоит только из ужасов, дрязг и пошлостей, мешающихся и чередующихся…

Никогда больше для театра писать не буду. Для театра можно писать в Германии, в Швеции, даже в Испании, но не в России, где театральных авторов не уважают, лягают их копытами и не прощают им успеха и неуспеха.

Нет ничего легче, как изображать несимпатичное начальство, читатель любит это, но это самый неприятный, самый бездарный читатель.

Если бы я не был хохол, если бы я писал ежедневно, хотя бы по два часа в день, то у меня давно бы была собственная вилла. Но я хохол, я ленив. Лень приятно опьяняет меня, как эфир, я привык к ней — и потому беден.

В природе из мерзкой гусеницы выходит прелестная бабочка, а вот у людей наоборот: из прелестной бабочки выходит мерзкая гусеница.

На Сахалин еду я совершенно уверенный, что моя поездка не даст ценного вклада ни в литературу, ни в науку: не хватит на это ни знаний, ни времени, ни претензий. Я хочу написать хоть 100—200 страниц и этим немножко заплатить своей медицине, перед которой я, как вам известно, свинья. Быть может, я не сумею ничего написать, но все-таки поездка не теряет для меня своего аромата: читая, глядя по сторонам и слушая, я многое узнаю и выучу.

Если буду жив, я уже не стану зимовать в Москве ни за какие пряники. Как октябрь, так и вон из России.