Белый (профессор)

Изгоните страх смерти из людских сердец, и они не проживут и дня.

Те, кто вечно заботятся о незнакомых людях, зачастую не замечают, о ком им стоило бы заботиться.

Если б вся эта боль была постоянной и накапливающейся, а не временной и периодической, то уж под одной её тяжестью мир сорвался бы со своего гвоздя во вселенной и, объятый пламенем, отправился бы в бездну, во тьму кромешную. И летел бы вниз до тех пор, пока бы от него и пепла не осталось.

Истина в том, что видимые очертания понемногу опустели. В них больше нет никакого содержания. Это только формы... поезд, стена, мир, человек... нечто болтающееся, издавая бессмысленные звуки, в унылой пустоте, и нет никакого смысла в его жизни, в его словах.

— Ты, правда, думаешь, что Иисус сейчас здесь с нами? — Нет, я не думаю, что он сейчас здесь с нами, я знаю, что он сейчас здесь с нами. Не, ну ты интересный такой, а если б я у тебя спросил, мол, ты, правда, думаешь, что ты сейчас в куртке? — Это разные вещи. Это зависит от согласия большинства. Если мы с тобой говорим, что я в куртке, а Сессил утверждает, что я в чем мать родила, что у меня зеленая кожа да ещё и хвост в придачу, то нам с тобой стоит подумать, куда бы его нам поместить так, чтобы он ничего плохого с собой не сотворил — Кто такой Сессил? — Никто. Вымысел. Нет никакого Сессила. Это вымышленный персонаж, я его выдумал, примера ради.

— Вернемся к тебе и ко всем этим книгам, что ты прочитал, а их значится 4000 штук? — А может и больше… — А эту ты не прочитавши? — Не всю. — А чего? — Даже не знаю… — А какая самая лучшая книга? — Понятия не имею… — Ну пораскинь ты мозгой-то! — Много книг хороших… <...> — Значится твоя эта история ничем не хуже вот этой книги? — Библии? — Библии. — Сложно сказать, гиббоновская — фундаментальный труд… — Серьезная книга? — И правдивая, не забывай. — И правдивая, но ничем ли не хуже ли? — Не знаю, как их можно сравнивать, это же разные вещи. Как груша с яблоком… — Ничего подобного, профессор, мы книги сравниваем. Твоя эта история упадка ничем не хуже вот этой книги или нет, скажи мне? — Я бы сказал нет… — Здесь вот на обложке раньше было написано, покуда не стерлось: «Величайшая книга всех времен и народов», — оно правда, как считаешь? — Может быть… — Вот ты хорошие книги читаешь? — Стараюсь, да… — А самое лучшее не прочитавши? Как так? — Мне пора…

— Я полагаю, что ответом на твой вопрос станет тот факт, что по законам диалектики всякое наставление отталкивается от существования некоего зла. — Мать моя женщина! — В смысле? — Триста тридцать три лампадки, завернул-то как, профессор, вот бы мне так да братьям-то в уши. Слушай, чисто между нами, чё это ты такое только что сказал?

— От чего бы я там ни страдал, спиртное меня от моих страданий не избавит. — Ммм... хорошо завернул!

Не надо во всем, что произошло, искать какой-то смысл.

В ходе эволюции не могут не появиться разумные существа. И только ради того, чтобы осознать единственно важное — тщетность.

Только потому, что они тебе не нравятся, не значит, что ты не такой же, как они.

Мой мир — это в основном лагерь принудительного труда, откуда рабочих, абсолютно невинных, забирают по жребию, по несколько за день, чтобы казнить. Я считаю, я не просто вижу его таким, я считаю, что он такой и есть. Есть ли другие точки зрения? Да. Выдержит ли хоть одна из них пристальную проверку? Нет.

— Нельзя быть счастливым, если вам больно. — Почему нет? — Это бессмысленно. — Смысл в том, профессор, что, если в твоей жизни нет боли, как же вы распознаете счастье? В сравнении с чем?

Страдания и человеческая судьба — это одно и тоже. Это синонимы.

Вещи, которые я любил, — непрочные, хрупкие, но я этого не знал, я думал, что их нельзя уничтожить, а это не так.