Давид Маркович Гоцман

— А ты кудой смотрел?! — Куда я смотрел? Куда я смотрел? Я смотрел на время. Если не сдам гроши до восемь ровно, так буду иметь счастье с фининспектором и прочим геморроем… — Так теперь ты это счастье будешь хлебать ситечком!

— Ото уже бумажкой разжился. Жизнь, погляжу, налаживается… — Мне бы огоньку, Давид Маркович. — И два ковша борщу!

— Сколько взяли? — По словам инкассатора: сорок две тысячи шестьсот семнадцать рублей. <...> — По одному огнестрельному ранению, в сердце и в сонную артерию. Скончались сразу. — Ворошиловские стрелки, а этот? [кивает головой в сторону инкассатора] — А этот — ерунда. Легкая царапина плеча. Сильный шок. Говорит бессвязно… — Значит, говорить не может, а сумму помнит от рубля и живой? Тишак, вези-ка этого царапнутого до себя и крути ему антона на нос, пока не расколется.

— Так значит, уезжаете уже, да?! Я извиняюсь, а кто будет искать?! Мы — артель горбатимся, ни дня, ни ночи! А какой-то поц делает детей сиротами, с подлючей мыслью пожировать на наши кровные?! — Калитку закрой. <...> — И это всё, шо вы имеете мне сказать?! И это лично Давид Гоцман, шо мы держим за легенду уголовки?!

— Семачка солёная! Лушпайки сами сплевуются! Семачка! Семачка! Семачка! Семачка! — За что семачка? — За пять. — Это больно! — Хай за три, но с недосыпом. — Давай за четыре с горкой.

— Нет, операцию по Сеньке Шалому ты затеял казисто, не скажу дурного. И коняжник подставной — цикавая идея… Но зачем?! Зачем ты сам залез туда? Для «покататься с ветерком»? А если б он признал тебя? Дырку в тебе сделал бы — не к ордену, а так, до сквозняка? — Да Сенька Шалый — залетный, месяц как в городе. К тому же ночь… — Согласен, а если б кто признал тебя из проходящих? Окликнул бы: здравствуйте Давид Маркович, шо свеженького в уголовном кодексе? — Да я ж повторяю — ночь… — Обратно согласен! А к чему ты полез один на пять стволов?! Народ там с душком, очков не носит. Почему один — как броненосец? — Андрей Остапович, да если б я не взял этих пацанов на бздо, они бы шмалять начали. Сколько бы пальбы вышло — волос стынет. А тут ребенок скрипку пилит, мамаша умирает на минутку…

— У тебя сколько классов? — Пять, в смысле, три. — Аж целых три, Мотя! Должен скнокать…

— Мотя, ты ж молодец, как я не знаю! Ты ж себе жизнь спас! Ты ж себе памятник при жизни должен выковать! — Не гоните, Давид Маркович! — Мотя, я молчал — вот тебе скажу…

— У Коли, у Молдавского Коли купил… Нет, я ничего не хотел… Ну Вы же знаете за Колю! А он еще говорит — купи… — Купи себе петуха и крути ему бейцы, а мне вертеть не надо!

— Вот с таким говноедом, как ты, Наимов... — Я не дерьмоед, товарищ подполковник, а офицер военной прокуратуры и нахожусь при исполнении. — При исполнении ты, значит, говно не ешь? А после? — Ещё вчера я начал работать по этому делу, навёл справки, и выяснил что … перед приездом товарища Жукова была проведена тотальная проверка всех складов. И существенных недостач не обнаружено… Имею соответствующую справку. — Да шо ты? И шо там у той справке за ту тысячу комплектов, шо мы нашли? — Хорошо, поехали! — Кудой? — Смотреть эти комплекты! — Так они сгорели, Наимов. Вот пока ты собирался тут, они сгорели самым синим пламенем! — Тогда об чем разговор? Нету тела — нету дела! — Что ты сказал? [хватает Наимова за грудки] Пуговичку застегни! Тела-то как раз есть. И тела это — моих товарищей. Понял, Наимов? — Понял. Сочувствую. Только это статьи 59 и 105 Уголовного кодекса. И заниматься этим должны вы — уголовный розыск, но если вы хотите… — Не хочу. От тебя, Наимов, даже спирту на морозе не хочу. В горло не полезет!!!

Смачно приложился!

Ну, шо ты с ней цацкаешься? У нас и так дел за гланды!

— Может тебя в какой детский дом определить? — Ага, сейчас, только разбег возьму.

— Давид! Давид, вставай! Давид! Вставай, Давид! — Шо там? — Ничего. Тебя убили. — Да ты шо? Насмерть?

Всем три шага назад и дышать носом!

— Виталий, у тебя бывают дурные предчувствия? — Конечно, бывают. Это у нас называется — «интуиция». — У вас — интуиция, а у нас в Одессе — «задница горит».

— Шо ты ходишь здесь как скипидарный? Туда — сюда, туда — сюда! — Доктор сказал ходить — ходю! Полезно для здоровья!

Всем сидеть, я Гоцман!

— Погоди, ты что, отказываешься выходить за меня? — Нет. — Тогда шо кобенишься?... Грубо сказал? — А я и не кобенюсь. — Тогда пошли!

Доктор прописал мне спокойствие для сердца, и я буду спокоен. Значит или ты мне сейчас скажешь, что случилось, или я гэпну тебя в морду со всей моей любовью.

— Есть квартирка на Преображенской... ой... на Советской Армии, хозяев нет, где – неизвестно, а мадам Короткая мается с двумя детями-паразитами у комнате неважного размера. Требуется только черкнуть: «Поддерживаю ходатайство». По-соседски. — Как мадам зовут? — Короткая. — Эммик, у нас есть майор Разный, до пары твоей Короткой, я ему передам твою просьбу. — А шож Вы не сами, Давид Маркович? — За отдел ОБХСС он отвечает, ему и карты в руки. — Я так понял, что вы возражаете... — Сильно возражаю... Так возражаю, Эммик, что будет время, я тебе ухи отвинчу.

— Вот. Вам цветы. — Зачем? — От меня Вам. — Спасибо, не надо. — Почему? — В очереди за хлебом не стоят с цветами. — А я могу Вам без очереди взять. — Давид Маркович, это глупо, я же Вам все сказала, а Вы настаиваете, зачем? — Вот что, Нора, вот Вам букет, и хотите — метите им улицу. Вечером жду Вас перед оперным театром. Будем оперу слушать. Всё!

Вбейте себе в мозг — беспределу ша. Погромы прекратить. На улицах должно быть тихо, как ночью в бане. Все вежливые до поносу. Кто-то не понял? Тогда — два шага в сторону, чтоб не забрызгать остальных. Оружие, что взяли на складах, вернуть. И помните, ещё пол–шага и нарвётесь на повальный террор.

Не расчесывай мне нервы! Их еще есть где испортить!

По сто пятьдесят и огурчик.