Доктор Генри Морган

— Я тщательно выбирал эту жизнь, чтобы не связываться ни с какими чувствами и переживаниями. — Знаешь, для некоторых из нас чувства и переживания составляют смысл жизни.

— Узнала, когда включился газ? — Примерно в интервал между первым и четвертым часом ночи. — Скорость распространения газа от трех до пяти кубометров в час. Комнату бы он заполнить не успел, но Эрик находился в кровати. Значит, смертельная концентрация могла заполнить 60-90 см. Это возможно. — Возможно? — Возможно. Но убедиться можно только одним способом — пойти и отравиться газом.

— Свидетели видели его дома с ноутбуком. — Это не он. — Но мы отследили команды с его IP-адреса на термостат Шоу через случайные сетевые пути. — А мы отравились газом, побрили труп и определили, что Шоу убили дома руками.

— Почему ты передумал? — Вместо того, чтобы думать о себе и своем разбитом сердце в будущем, я осознал, что ты со мной здесь и сейчас.

— Мы тебя вылечим. Европейцы пишут о новых методах лечения. — Нет, от туберкулёза нет лекарств. Мы даже не знаем его причину. — Но мы люди науки... — Да, Генри, мы люди науки. Пока она нас не подводит.

— Это моя работа. — Да, ты изучаешь трупы, чтобы стать одним из них.

Жизнь не перестает нас удивлять.

— Вы начали жизнь заново, почему мне нельзя? — По-вашему, это новый старт, но бегство не закончится никогда. Ни один секрет не закопать достаточно глубоко — тайное всегда становится явным. И вы больше никогда не сможете быть самой собой, даже с любимыми людьми. Новая жизнь, которую вы ищите — так никогда и не начнется.

— Что ты хотел сказать? — Не могла бы ты, ради меня, понюхать, как пахнет пот? — Генри, ты всегда найдешь, что сказать.

— В полицейских делах я доверяю чутью — оно меня еще никогда не подводило. — А когда оно тебе помогло?

— Лукас, мы действуем в одиночку. — Понял. Только мы вдвоем, один на один — раскрываем преступления. Никогда такого не было, что мы тут делаем?

— Отличная работа, Генри. Из чистого любопытства спрошу, что вы делали на кладбище? — Мой сосед пошел отдать дань уважения старой подруге, вдове покойного. Я был его вторым пилотом. — Пора перестать задавать вам вопросы.

Классическая музыка — основа цивилизованного общества. И признак утонченного ума.

— Я рад, что тебе так плохо. — Знаешь, Генри, ты не лучший собутыльник. — Не бойся дать волю своей боли, вине, стыду. Когда убийство человека не будет тебя волновать, вот тогда и будут проблемы.

Ничто не избавит вас от боли потери любимого человека, вы будете жить с этим до конца своих дней, как бы далеко этот конец ни был. Единственное, на что можно надеяться — это то, что с годами раны начнут заживать. Какими бы сильными мы ни были, как бы не боролись — шрамы останутся навсегда.

По телу можно сказать многое — какова была его жизнь, боль, страдания, переживания, даже была ли любовь. Но тело не может ответить на вопрос «почему?», и по моему опыту, наверное, это единственно важный вопрос на свете.

Я видел немало смертей, много боли, страданий... Но также видел и жизнь. Столько всего удивительного и прекрасного. Неважно, сколько лет мы были вместе, жизнь складывается из моментов. Никогда не знаешь, когда, где и что произойдет. Но такие моменты отпечатываются в душе навсегда. Проблема двухсотлетней жизни не одиночество и не боль утраты, хотя это одно и то же — самое ужасное, когда жизнь перестает удивлять. Я всю жизнь изучал человеческое тело и могу сказать с уверенностью: то, благодаря чему мы живы, важнее, чем кровь, кислород и даже любовь — это надежда.

— Прости, но даже учитывая, что ты умер и ночевал в тюрьме — выглядишь хреново. — Прости, Эйб, но могу тебя заверить, я каждый день так выгляжу. Хотя, может, это и есть хреново.

Представьте, чем можно заниматься целую вечность? Посмотреть мир, выучить кучу языков. По сути, я пережил в своей жизни почти все, кроме самой смерти. К сожалению, мои близкие не бессмертны. Если вы видели, как ваши любимые люди уходят в мир иной, тогда вы бы меня поняли. Вечность не благословение, это проклятие.

— Париж! Скажем так — куда бы ты потом не поехал, Париж — это праздник, который всегда с тобой. — Красиво сказано! — Это Хэмингуэй, он всегда искусно обращался со словами, впрочем, как и с женщинами. — Так что Генри Морган посоветует посмотреть в Париже? — По моему, лучшее, что можно сделать в Париже — заблудиться в нем. Проснуться, пойти, куда глаза глядят, и заблудиться.... Бродить по улицам, пока не устанешь так, что упадешь в ближайшем кафе и закажешь что-нибудь изумительное со стаканчиком вина... Потом вернуться домой, а назавтра — все по новой. Правда, это сработает как надо только если быть в компании кого-то очень тебе дорогого.

Люди всячески пытаются отсрочить смерть. Занимаются спортом, правильно питаются, прячутся от солнца. Вы можете торговаться со смертью, но не питайте иллюзий. Она вас настигнет! Если вы постоянно прячетесь от смерти, или, как в моём случае, ищете её... Задумайтесь! Живете ли вы по-настоящему?

Адам был прав: жизнь — это игра, в которую мы должны играть. И как бы мы ни были осторожны, невозможно прожить жизнь без единой царапины. Но, к счастью для нас, мы не обязаны играть в эту игру в одиночку.

Невозможно прожить жизнь, ни разу не испытав боли. Прожив довольно долго, я могу сказать, что тяжелее всего выносить одиночество.

Если это дело нас чему-нибудь и научило, так это тому, что ты можешь жить, какую бы боль тебе не пришлось испытать. Но боязнь боли не должна мешать тебе быть открытой с теми, кто тебе небезразличен.

Иногда трудно поверить, на что идут люди ради искусства.