Хейзел Грейс Ланкастер

— А какая у тебя история? — спросил он, присаживаясь на кровать на безопасном расстоянии. — Я уже рассказывала. Мне поставили диагноз, когда мне было... — Нет, не история болезни. Твоя история. Интересы, увлечения, страсти, фетиши и тому подобное. — Хм, — задумалась я. — Только не говори, что ты одна из тех, кто превратился в собственную болезнь. Я таких много знаю. От этого просто руки опускаются. Рак — растущий бизнес, занимающийся поглощением людей, но зачем же уступать ему досрочно?

На футболке был принт знаменитой картины сюрреалиста Рене Магритта: он нарисовал курительную трубку и подписал курсивом: «C'est n'est pas une pipe» («Это не трубка»). — Не понимаю я этой футболки, — сказала мама. — Питер ван Хаутен поймёт, поверь. Он тысячу раз ссылается на Магритта в «Царском недуге». — Но это же трубка! — Нет, не трубка, — заметила я. — Это изображение трубки. Понимаешь? Любые изображения вещей имманентно абстрактны. Это очень тонко.

После этого я вдруг поняла, что позвонить больше некому, и это было печальнее всего. Единственный, с кем я хотела говорить о смерти Огастуса Уотерса, был сам Огастус Уотерс.

— Пойдём в кино? — Что? Эм... Я свободна только в выходные, и... — Нет, пойдём сейчас? — А вдруг ты серийный убийца?! — Да, это вполне возможно... Давай же, Хейзел Грейс, рискни. — Ты что? Это же ужасно! — Что? — Ты что, считаешь это круто, что ли? Ты всё испортил. — Всё? — Да, всё. А так всё было хорошо. Без гамартий никак нельзя? Твоя похожа в том, что у тебя рак, но ты готов обогащать табачные компании, чтобы заполучить ещё рак. Ты знаешь, невозможность дышать ужасно. Действительно ужасно. — Гамартия? — Фатальный изъян. — А-а, фатальный. Хейзел Грейс, они не вредят, пока ты их не зажёг. — М? — Я не зажигаю. Это — метафора. Ты вставляешь вещь, которая убивает между зубов, но не даёшь возможности убить тебя. Метафора.

— Давай «хорошо» будет нашим «навсегда»? — Хорошо.

— Ностальгия — побочный эффект рака, — напомнила я. — Нет, ностальгия — побочный эффект умирания, — сказал он.

Мир живет своей жизнью, даже если я участвую в этом вполсилы.

Вот что мать действительно умеет, так это раздуть любой повод для праздника. Сегодня День Дерева! Давайте обнимать деревья и есть торт! Колумб завез индейцам оспу, устроим пикник в честь этого события!

Он обогнал меня, расправив плечи и выпрямив спину. Он лишь чуть-чуть припадал на правую ногу, но уверенно и ровно шагал на, как я определила, протезе. Остеосаркома обычно забирает конечность. Затем, если вы ей понравились, она забирает остальное.

Похороны для живых. Мертвым они не к чему. (Похороны не для мёртвых. Они для живых.)

Я влюбилась в него, как проваливаются в сон: сначала медленно, а потом одним разом.

Ты дал мне вечность за считанные дни...

Боль хочет, чтобы ее чувствовали.

Мне всегда нравились люди с двумя именами — можно выбирать, как называть: Гас или Огастус. Сама я всегда была Хейзел, безвариантная Хейзел.

Я спохватилась, что бездумно разглядываю ободрение над телевизором, изображающее ангела с подписью «Без боли как бы мы познали радость?» (Глупость и отсутствие глубины этого избитого аргумента из области «Подумай о страдании» разобрали по косточкам много веков назад; я ограничусь напоминанием, что существование брокколи никоим образом не влияет на вкус шоколада.)

— Мам. Сон. Борется. С. Раком. — Дорогая, но ведь есть и лекции, которые надо посещать. К тому же сегодня... — В мамином голосе явственно чувствовалось ликование. — Четверг? — Неужели ты не помнишь? — Ну не помню, а что? — Четверг, двадцать девятое марта! — буквально завопила она с безумной улыбкой на лице. — Ты так рада, что знаешь дату? — заорала я ей в тон. — Хейзел! Сегодня твой тридцать третий полудень рождения!

— А что, по-прежнему круто ходить в молл? — Я очень горжусь своим незнанием того, что круто, а что нет.

В детстве я не читала серийную литературу, и жить в бесконечном вымысле оказалось интересно.

Я думала о слове «сила» и обо всем непосильном, с чем хватает сил справиться.

— О Боже, ты самый лучший человек на свете, — восхитилась я. — Ты небось говоришь это всем парням, которые финансируют тебе заграничные поездки, — ответил он.

Обычно я об этом забывала, но беспощадная правда в следующем: родители, может, и счастливы, что я у них есть, но я — альфа и омега их страданий.

— Ты так стараешься быть собой, что даже не догадываешься, насколько ты уникальна. Я глубоко вдохнула воздух через нос. В мире всегда не хватает воздуха, но в тот момент я ощутила это особенно остро.

— Если честно, — сказала я, — ты тоже поступил с Моникой не совсем красиво. — В чем это я с ней не так поступил? — ощетинился он. — Ну как же? Взял и ослеп! — Это не моя вина, — отрезал Айзек. — Я и не говорю, что это твоя вина. Я говорю, что это было не очень красиво.

Её основная причина жить и моя основная причина жить тесно переплетаются между собой.

Согласно маминому плану, несколько часов полета мы должны были проспать, чтобы приземлившись в восемь утра, выйти в город готовыми высосать из жизни костный мозг — в смысле взять от нее все.