Элли

Я на стороне угнетаемых, но я не готова обливаться бензином и поджигать себя.

Ты только глянь! Словно орёл, парящий в полуночном небе, только орёл весом в сто двадцать кило и с обалденными сиськами.

Выбери меня! Я должна была сказать тебе это ещё тогда на склоне. Ты должен был выбрать меня. Чтобы это понять мне понадобилось 5 минут, а, чтобы это сказать 5 лет. И все эти долгие годы я пыталась вычеркнуть тебя из своего сердца, как оказалось это невозможно. Если перед тобой стоит выбор жизнь со мной или жизнь без меня. Выбери меня!

— Раньше у всех были корабли? — Да, вот у меня личная яхта. — Правда? — Нет. — Ооо, сарказм! Уже прогресс...

— Папа, зачем люди умирают? — Я не знаю, наверно, чтобы освободить место для новых. Для малышей.

— Как ты здесь работаешь? — Я люблю эти места и животных, а людей терплю.

Даже тогда я знала, что он не прав. Никакая история не может иметь одного-единственного финала. «Каждый произвольно выбирает миг, с которого потом смотрит назад или вперед». Любая история подвержена изменениям. Даже если она уже напечатана и заключена в обложку. Люди пересказывают ее по-своему, запоминают как им заблагорассудится. И каждый пересказ может поменять конец или даже начало. Порой в худшую сторону, порой — в лучшую. Ведь история принадлежит не только рассказчику. В равной мере она принадлежит слушателю.

Мир чреват опасностью и таится она в самых, казалось бы, безобидных местах.

С восходом солнца людская близость испаряется; ночью человек незащищен и восприимчив, но это исчезает вместе с луной и звездами.

— Вы потому этим и занимаетесь? Чтобы не остаться в одиночестве? — А разве, по большому счету, не это движет всеми людьми?

С годами я обнаружила, что трагедия сродни землетрясению или теракту: никто не горит желанием испытать это на себе, но оказаться поблизости от места бедствия, стать его свидетелем многие не прочь.

То, что я испытывала по отношению к Мак-Коннелу, было ненавистью, а по силе с крепко засевшей ненавистью никакой любви не сравниться. Чтобы любовь тобой завладела, для нее должно найтись место в душе и в сердце, а в моем сердце места хватало лишь для гнева.

Любой рассказ — это вымысел, подвластный прихотям автора. Для читателя же, пребывающего по ту сторону страницы, слова следуют одно за другим с определенной неизбежностью, как будто рассказ может существовать лишь в одном-единственном виде, в том, в котором он написан. Но любую историю можно передавать сегодня так, а завтра — иначе. Для одного рассказчика важны начало и финал. Для другого — герой, героиня, злодей. Вариантов бесчисленное множество — выбирай не хочу. И кто определит, какая из версий истинная?

Возможно, этим отчасти объяснялась и ее увлеченность цифрами — и цифры не фамильярничают. Общение с ними лишено сумятицы эмоций. Математике присущ внутренний порядок, которого недостает человеческим взаимоотношениям. Воображаю, в какое состояние привели бы сестру портреты, заполонившие газетные страницы, постоянное упоминание в теленовостях ее имени. А книга — и того хуже. Книги переходят из рук в руки, оседают на полках библиотек. В книге Лила навечно останется жертвой.

Со мной такое уже бывало и, вероятно, будет еще не раз: только-только начнет казаться, что я наконец оторвалась от прошлого, выкинула его из головы, как вдруг явится что-нибудь — и прошлое снова со мной.

Я тогда думала, что для других девочек иметь сестру — все равно что стоять перед мутноватым зеркалом и видеть в нем свое собственное прошлое, саму себя, только с вариациями.

Вдали от Родины все соотечественники кажутся смутно знакомыми.

Забавно, как мужчины всегда заранее боятся, что брак станет для них ловушкой. Женщины об это не думают. Это потом приходит. На всю жизнь! В ловушке! Запертая с мужчиной, который не разрешает говорить слово «покровительственный».

— Но как можно любить лгуна? — Не знаю. Но, к счастью, оказывается, можно. Иначе в мире было бы очень немного любви.

Мы в город Изумрудный Идём дорогой трудной, Идём дорогой трудной, Дорогой не прямой. Заветных три желания Исполнит мудрый Гудвин. И Элли возвратится С Тотошкою домой.

— И что нам делать? — Ну что, отбиваться. — Есть другие варианты? — Сдохнуть.

Есть женщины, которые считают, что вставать на колени перед мужчиной – унизительно. Что взять мужской член в рот – это отвратительно, противно, что так поступают только шлюхи, что это нужно вытерпеть, перешагнуть через это, не допуская даже мысли, что от этого можно получить удовольствие не меньшее того, которое испытывает от этого мужчина. В общем-то они правы, но тем не менее это не мешает мне им сочувствовать – они не понимают, какую власть над мужчиной приобретают, стоя перед ним на коленях.

Я воображала его своим рыцарем в сияющих доспехах. Прикольная такая штука с этими сияющими доспехами — оказывается, очень быстро тускнеют.

Одна женщина почти ничем не отличима от другой, и вместе с тем, со сколькими мужчинами я ни встречалась, все они смотрели на меня так, словно впервые видели обнаженную женщину. Эта власть неотделима от наших тел и мужчины перед ней бессильны.

У пальто был белый перед, черные рукава и черная спина; оно было тесным, как наколенник, только гораздо менее полезным. Холод оно, правда, не пропускало, но я была уверена, это не из-за качества ткани, а только потому, что холод, едва подобравшись ко мне, умирал со смеху.