Стивен Кинг

Морт не верил, что люди — даже если они попытаются быть принципиально честными с самими собой — способны вовремя понять: вот какая-то часть их жизни подходит к концу. Даже когда это совершенно очевидно — не как дважды два, а уже как одиножды один, — люди по-прежнему продолжают верить, что всё ещё можно вернуть. Теряя что-то дорогое, что-то крайне необходимое им, люди готовы обмануть себя, готовы поверить, что в жизни правят те же законы, что и с развитием сюжета в телесериале, и что достаточно им совершить ещё одно усилие, и всё вернётся на свои места. «Без этой способности к самообману человеческая цивилизация была бы ещё безумнее», — так полагал Морт Рейни. Но иногда правда прорывается сквозь все барьеры, и если, думая о своём будущем, вы избегали этой правды, результат будет сокрушительным: она нахлынет на вас, как волны прилива, которые сметают воздвигнутую на их пути дамбу и разносят в щепки ваше убежище.

Искушение подкрадывается как вор в ночи или киллер, выслеживающий свою жертву.

У слухов есть одна особенность. Они коренятся, совсем как плохие привычки.

В жизни важен каждый день, особенно тот что наполнен солнечным светом и радостью.

...танцуй со мной так, как танцевал до сих пор, — ответил Макврайс, — и я никогда не устану. Мы только сотрём башмаки до дыр и добредём до звёзд и до луны.

Наверное, было бы ошибочным полагать, что существует некий предел ужаса, который способен испытать человек. Наоборот, создаётся стойкое впечатление, что кошмар нарастает в геометрической прогрессии, когда тьма всё сгущается, ужасы множатся, одно несчастье влечёт за собой другое, ещё более страшное и безысходное, пока тебе не начинает казаться, что весь мир погрузился во мрак. И, может быть, самый страшный вопрос в данном случае таков: сколько ужаса может выдержать человеческий рассудок, оставаясь при этом здоровым и твёрдым? Понятно, что в самых ужасных событиях есть своя доля абсурда в стиле Руба Голдберга. В какой-то момент всё начинает казаться смешным. Видимо, это и есть та поворотная точка, когда чувство юмора принимается восстанавливать свои позиции.

Но время идёт, боль притупляется, чувства сменяют друг друга, словно цвета в радуге. Сильное горе превращается просто в горе, уже не такое пронзительное и неизбывное; горе превращается в тихую скорбь, и в конечном итоге скорбь превращается в воспоминания — этот процесс занимает от полугода до трёх лет.

Вот теперь ему стало по-настоящему страшно. Страх мягко просачивался через кожу и заполнял все пустоты внутри чёрным дымом.

Он где-то читал, что человек засыпает в среднем за семь минут. Всего семь минут нужно на то, чтобы отключиться от всех переживаний. Семь минут – чтобы сознание и подсознание поменялись местами, подобно изображениям на вращающейся стене в комнате ужасов в парке развлечений. Было в этом что-то жутковатое.

Жалость — конечно, не любовь, размышлял Барби... но если ты ребёнок и отдаёшь одежду голому, это шаг в правильном направлении.

Что огонь оставляет после себя, так это отраву.

Что там Голлум говорил о Бильбо Бэггинсе? «Видимость обманчива, моя прелесть».

— Мне лучше позвонить ему. Но сначала, наверное, надо помолиться. Не хочешь преклонить со мной колени, сынок. Младший предпочёл бы вылить жидкость для заправки зажигалок себе в штаны и поджечь собственные яйца, но он этого не сказал.

— Смерть, проходя рядом, забирает все неудачи, — сказала Роуз. — Так всегда говорил дедушка Твитчел.

В большом мире он мог бы заработать больше денег, но что есть богатство, как не пиво существования, тогда как власть — шампанское.

Это же правило Шерлока: когда исключаешь всё невозможное, оставшееся и будет истиной, какой бы неправдоподобной она ни казалась.

— Самая лучшая собака, которую я только видела, — поделилась девочка с Пайпер. — Как бы мне хотелось, чтобы у нас была такая. — У меня был дракон, — сообщил всем Эйден, уютно устроившийся на коленях Каролин. Элис пренебрежительно улыбнулась: — Его придуманный Д-Р-У-Ж-Б-А-Н.

— Нет. — Но сопротивление девушки слабело, и какая-то часть преподобной Пайпер Либби получала от этого истинное наслаждение. Потом она ужаснётся. Подумает: Ты ничем не лучше тех парней, насилие — это насилие. Но тогда Пайпер получала удовольствие, точно так же, как получала его, сдёргивая со стены дорогой сердцу постер и разрывая в клочья. Мне нравится, потому что это горько, думала она. И потому что такова моя натура.

— Вы откуда, из Средневековья? — Да! — воскликнул Барбара. — В ту пору бесстрашными рыцари были, а девы под платьем белья не носили.

... но так трудно оставаться оптимистом глубокой ночью. Когда до зари ещё далеко, дурные мысли обретают плоть и начинают ходить. Глубокой ночью мысли эти становятся зомби.

— Привет, Которого-нет. — В последнее время она именно так называла Бога, оставаясь с ним наедине. В начале осени звала его Великий-наверное. Летом — Всемогущий-возможно. Последнее имя ей особенно нравилось. Звучало красиво.

— Безумие – это гибкая пуля.<...> – сказал редактор. – Эта фраза, вернее, образ «гибкой пули» взят у Марианны Мур. Она воспользовались им, описывая какую-то машину. Но мне всегда казалось, что он очень хорошо описывает как раз состояние безумия. Это нечто вроде интеллектуального самоубийства. По-моему, и врачи теперь утверждают, что единственное истинное определение смерти – это смерть разума. А безумие – это гибкая пуля, попадающая в мозг.

Рано или поздно перед каждым студентом — медиком встаёт вопрос: какую степень шока способен выдержать пациент? Разные преподаватели отвечают на этот вопрос по разному, но по сути все ответы сводятся к новому вопросу: «Как сильно хочет выжить пациент?»

Лопухнуться случается даже лучшим из нас. Рассказывают про архитектора «Утюга» в Нью-Йорке, будто он покончил жизнь самоубийством, когда сообразил перед самым разрезанием ленточки, что забыл в своем небоскребе устроить туалеты. Может, это и не правда, но не будем забывать: кто-то ведь спроектировал «Титаник» и заявил о его непотопляемости.

Книги Норриса вызывали сильное возмущение общества, на которое Норрис холодно и спокойно отвечал: «А черта ли мне в их мнении? Я к ним не подмазываюсь. Я говорю правду».