Стивен Кинг

Каждая взятая вами в руки книга даёт свой урок или уроки, и очень часто плохая книга может научить большему, чем хорошая.

Чтение – творческий центр жизни писателя.

Конечно, до этого не дошло. Мысль, что творчество и дрянь, меняющая сознание, ходят парами, – это один из величайших мифов поп-интеллигенции нашего времени.

Иногда надо продолжать, даже если очень не хочется, а иногда хорошая работа получается даже тогда, когда кажется, будто перекидываешь дерьмо лопатой в сидячем положении.

Когда мне уже было четырнадцать (и я брился два раза в неделю, надо или не надо), гвоздь в стене перестал выдерживать вес листков отказа. Заменив гвоздик плотницким костылем, я продолжал писать. К шестнадцати я стал получать отказы с приписками от руки несколько более ободрительными, чем совет забросить степлер и начать использовать скрепки.

— Это что? — Это моя грудь, Кэрри. — Я тоже такую хочу. — Подожди немного, Кэрри. Лет через восемь-девять и у тебя появится... — Нет, не появится. Мама сказала, что у хороших девочек её не бывает.

Всегда и везде все одинаково, — устало подумал он. — Им требуется помощь, но они хотели и рекомендательные письма. А лучше, живых свидетелей. Они хотят спастись, ничем не рискуя. Просто закрыть глаза, а открыть их уже спасенными.

Возможно, — повторил Роланд. — Мой старый учитель говорил, что это единственное слово из тысячи букв.

Подобные типы, – заявил психиатр, – никогда не устают от убийств. Это – это их наркотик, их потребность. Мало того, это – их тайная жизнь.

Пропадают ли у мёртвых веснушки, когда они лежат под землей?

Ему ещё и двух лет нет. Дети в таком возрасте считают правильным всё, что делают взрослые.

Невинность уходит и сменяется опытом. Ничего не поделаешь, детка. Такова человеческая природа.

Однако мысли взрослых находились в каком-то вечно бурлящем беспорядке, любое возможное действие сопровождалось вычислением последствий, сомнениями в себе или чрезмерным самомнением, чувствами любви и ответственности. Каждая из открывшихся возможностей представлялась им в виде сочетания плюсов и минусов, и Дэнни порой не мог понять, в чем же эти минусы, собственно заключались.

У него было чувство, что он и вправду идёт по шаткому узкому мостику над бездной безумия. Безумие было по всюду, оно шелестело, как мягкие крылья ночных охотников — сов с огромными золотистыми глазами: он шел прямо в безумие <...> Безумие. Безумие рядом, повсюду, все ближе и ближе.

Может быть, именно так ведут себя люди при встречах с необъяснимым, — подумал он. — Может, так и надо себя вести, сталкиваясь с иррациональным, выходящим за грань нормальных причин и следствий нашего нормального мира. Может, так ты будешь реагировать и на летающую тарелку, что пролетит однажды над твоим домом, отбрасывая маленькую черную тень, и на дождь из лягушек, и на руки из-под кровати, которые среди ночи вдруг ухватят тебя за ногу. Можно смеяться и плакать... но, если ты хочешь оставаться собой и сохранить рассудок, научись не замечать эти ужасы, как камни в почках.

Кошки — гангстеры животного мира, живущие вне закона и так же умирающие.

Фотографировать начинают только тогда, когда история подходит к концу.

Каждая жизнь — это короткий памфлет, написанный идиотом!

Эдди никак не меньше часа рассказывал Роланду историю о Гансе и Гретель, превратив, сам того не подозревая, злобную, поедающую детей ведьму в Риа с Кооса. Подойдя к той части повествования, где ведьма решила немножко откормить детей, он прервался, чтобы спросить Роланда: «Ты знаешь эту историю? Есть у вас похожая?» — Нет, — ответил Роланд, — такой истории я не знаю. Так что, пожалуйста, расскажи ее до конца. Эдди и рассказал, закончив стандартным: «А потом они жили долго и счастливо». Стрелок кивнул. — Никто, конечно, после такого не сможет жить счастливо, но детям мы предоставляем возможность выяснить это самим, не так ли? — Да, — согласился с ним Джейк.

Единственное, что отличает мужчин от мальчиков, — это цена их игрушек.

Прерывать думающего человека так же невежливо, как и говорящего.

Может, Адам и Ева сорвали несколько яблок, прежде чем уйти из рая. Чтоб было что пожевать на долгой дороге к семистам каналам телевидения и рюкзакам-бомбам в лондонском метро.

Тоска по дому может быть сильной до тошноты.

Прошло первое утро, первый день, затем первая смена. Время вбирает в себя всё, время уносит прошлое всё дальше, и наконец остается только темнота. Тьма. Иногда мы кого-то находим во тьме, иногда снова теряем. Вот всё, что я знаю, и случилось это в 1932 году, когда тюрьма, находившаяся в ведении штата, ещё располагалась в Холодной горе. И электрический стул, естественно, тоже.

Фермеры, а не охотники, как я уже говорил, они знали только одно: уходил от них зверь — не человек.