Стивен Кинг

Пожалуй, в этом и заключалась самая большая трагедия: Старая Замыкалка никогда не сжигала то, что сидело у них внутри, как и нынче инъекции не отправляют это нечто в глубокий сон. Оно уходит, чтобы вселиться в кого-то ещё, позволяя нам убить оболочку, которая по большому счету и так не живая.

Мы проработали бок о бок пять лет. Достаточное время для двух мужчин, чтобы притереться друг к другу, если работа у них особая: отбирать у людей жизнь, выдавая взамен смерть.

Я съел яйца, выпил сок, а гренок оставил на потом. Взял со стола ручку и начал писать, по моим расчетам, в последний раз. Мне оставалась одна последняя миля. Зелёная миля.

Только в конце концов плохое случается с каждым из нас, не так ли?

Неужели уже тогда в моей голове зрел план, об осуществлении которого ещё пойдёт речь? Интересный вопрос, знаете ли. Много лет я пытался ответить на него, но без особого результата. Впрочем, так ли это важно? Многое вроде бы не имеет особого значения, но человек тем не менее часто задумывается о мелочах.

Что-то с ними происходило: так на них действовало джорджияпайнсское время. Оно здесь как слабый раствор кислоты, который разъедает сначала память, а потом желание жить.

Этот конец Луча охраняет Аслан.

За последний месяц, а то и больше, я не добавил в «Место убийства» ни слова, а те два раза, когда брал рукопись в руки и пытался прочитать, у меня возникало ощущение, что она написана на карфагенском третьего столетия до нашей эры.

— Воля божья. — Именно так. — Нашего Бога. Твоего и моего. — Правильно. — И Бог жесток. — Совершенно верно. — Знаешь, для ребёнка у тебя очень уж жестокие принципы.

В наши дни, дети не любят историй, начинающихся словами: «Когда я был молодым».

Знаешь, в чем моя беда? Если мне дать возможность подумать, я ею обязательно воспользуюсь.

Дэвид посмотрел на Джонни, и взгляд этот живо напомнил ему Тэрри. Именно такими взглядами она сводила его с ума. «Ты знаешь о чём я говорю», читалось в этом взгляде. «Ты это точно знаешь, так что не отнимай у меня время, прикидываясь круглым дураком».

Что же это за Бог? Отвернись от него и обними моего бога. Мой хотя бы честен, когда речь заходит о жестокости.

Мы как персонажи третьесортного фильма, подумала Синтия. Остаёмся там, откуда надо уходить. Лезем туда, где нам делать нечего.

Если человек говорит: «Я тебя слышу» — значит, он пропускает всё мимо ушей.

Преподобный Мартин раз за разом втолковывал Дэвиду этот, наверное, самый важный постулат: здравомыслящие мужчины и женщины в Бога не верят. Приговор этот окончательный и обжалованию не подлежит. Об этом не скажешь с амвона, потому что паства выгонит тебя из города, но это чистая правда. Бога заботит не здравый смысл, Богу нужны Вера и доверие. Бог говорит: «Не бойтесь, уберите страховочную сетку. А когда сетка убрана, выбросьте и сам канат».

Убить человека не так то просто, он не раз видел это во Вьетнаме. <...> Люди обычно умирали трудно. Вызывая ужас у тех, кто стоял рядом.

У меня есть недостатки, но глупость в их число не входит.

Потому что человек, лишенный цели в жизни, пусть даже его банковские счета ломятся от денег, — всегда маленький человек.

Земля в человеческом сердце, она ещё твёрже. <...> Человек растит что может и заботится о посевах.

Дольше всего человек помнит уроки, которым он научился сам.

Живопись — это память, Эдгар. Проще не скажешь. Чем яснее память, тем лучше живопись. Чище. Эти картины, они разбивают моё сердце, а потом оживляют его.

...создание рассказов — хрупкий навык, который без постоянного применения выветривается.

Может быть, в жизни каждого человека наберется не больше месяца счастливых дней.

Фотографии в альбоме. Рассказы, в которых у нее еще не было артрита, а кровь оставалась молодой и горячей. Это прошлое не нуждалось в ней самой. И, если тело человека — это только конверт, содержащий в себе душу, как думают верующие, то для этих крепких парней прошлое было письмом, которое они никогда не прочтут.