Кей

Кто храбрым сам себя назвал, Тот незадачливый бахвал. Других считая дураками, Бахвалы треплют языками, О подвигах своих кричат, Тогда как храбрые молчат, Тем, кто в сраженьях побеждает, Хвала людская досаждает. Зато бахвал готов приврать, Чтобы в героя поиграть.

Нам после сытного обеда Всегда мерещится победа,- Сказал неугомонный Кей,- Винишка доброго попей, Опорожни бочонок пива, И в бой запросишься ты живо.

— Жизнь воина хороша — я люблю просыпаться утром, не зная, куда я пойду или какое приключение ждёт меня! — Да, только вчера я спал под мостом, а сейчас я здесь, на самом огромном в мире корабле с прекрасными людьми.

— Ты не видела его прошлой ночью, Кэй. — Я его достаточно видела при других обстоятельствах, — сказала Кэй, сдвинув брови. — Дырка от задницы, которая ходит, как человек.

— Ты посчитаешь, что я сошла с ума. Но это я во всем виновата, в основном... Кэй ударила кулаком по полированному столику красного дерева. Раздался звук, похожий на выстрел из малокалиберного пистолета. Бев подпрыгнула. — Не смей так говорить, — сказала Кэй. Ее щеки горели, карие глаза сверкали от негодования. — Сколько лет мы с тобой дружим? Девять? Десять? Если ты еще раз скажешь, что ты во всем виновата, меня стошнит. Поняла? Меня сейчас чуть не стошнило, мать твою. Ты сейчас не виновата ни в чем, и раньше не была виновата, и не будешь виновата никогда. Неужели ты не понимаешь, что почти все твои друзья знали, что рано или поздно он тебя покалечит, может быть, убьет? Беверли смотрела на нее широко раскрытыми глазами. — И твоя самая большая вина в том, что ты продолжала жить с ним и дала случиться тому, что случилось. Но теперь ты ушла от него. Благодари Бога, что он защитил тебя. И ты сидишь здесь, с поломанными ногтями, порезанной ногой, со следами от ремня на спине, и говоришь мне, что ты во всем виновата?!

— Он не бил меня ремнем, — автоматически солгала Бев... и от жгучего стыда ее щеки вспыхнули отчаянным румянцем. — Если ты покончила с Томом, тебе следует также покончить с враньем, — спокойно сказала Кэй и посмотрела на Бев долгим взглядом с такой любовью, что Бев вынуждена была опустить глаза. Она почувствовала в горле соленый привкус слез. — Кого ты хотела обмануть? — по-прежнему спокойно продолжала Кэй. Она наклонилась через стол и взяла руку Бев. — Темные очки, блузы с длинными рукавами и глухим воротом... Может быть, тебе и удалось обмануть одного-двух твоих покупателей, но тебе не удастся обмануть своих друзей, Бев. Тебе не обмануть людей, которые тебя любят.

В тот период, когда она достигла наибольшей популярности среди феминисток, ее обвинили в использовании архаичных шовинистских законов, благодаря чему она оттяпала у своего делового мужа все, что полагалось ей по закону до последнего цента. — Чушь собачья! — как-то сказала Кэй Беверли. — Те, кто несет эту чепуху, никогда не спали с Сэмом Чаковицем. Тыкнуть пару раз, получить удовольствие и кончить — вот девиз Сэма. Единственный раз у него простоял больше семидесяти секунд, когда он дрочил в ванной. Я не обманывала его, я просто получила компенсацию за страдания.

— Где ты? Что стряслось? — Я около Седьмой и Одиннадцатой улиц, на углу Стрейлендавеню и какой-то улицы. Я... Кэй, я ушла от Тома. Кэй быстро взволнованно закричала в трубку: — Прекрасно! Наконец-то! Ура! Я приеду за тобой! Сукин сын! Кусок дерьма! Я сейчас приеду за тобой в своем чертовом «Мерседесе»! Я найму оркестр! Я... — Я возьму такси <...> Но тебе придется заплатить по счетчику. У меня совсем нет денег. Ни цента. — Я дам этому ублюдку пять баксов на чай, — прокричала Кэй. — Это, мать твою, самая лучшая новость после отставки Никсона! Сейчас мы с тобой, девочка моя, пропустим рюмочку-другую и... — Она замолчала, и когда снова заговорила, ее голос был совершенно серьезен. В нем было столько доброты и любви, что Беверли чуть не расплакалась. — Слава Богу, ты наконец-то решилась, Бев. Слава Богу.

— Ладно-ладно, может, чаю?... Ну простите, кружек у нас нет, поэтому хлебайте прямо из рисоварки... Лады? — Рисовый супчик? Зашибись... Как раз хавать захотелось. — Хватит уже паясничать!

— Итак, папа Огины свалил на работу, а мы должны охранять его жену и дочь. Провалим миссию — сдохнем нафиг! — Да, сэр! — Не слышу, мать вашу! — Есть, сэр!!

Никто не понимает. Никто не знает...настоящего меня.

Изменится ли что-либо? Даже если я буду оправдываться, что изменится? Ничего.

Все, что у нас есть общего, — наша внешность. Даже если мы смотрим одно и то же, слушаем одинаковую музыку, разделяем одно время на двоих, мы абсолютно разные.

Чувства должны угасать. Такие чувства, как «счастье» и «покой»... Ничего из этого мне не нужно. Они лишь причиняют сердечную боль.

Ничего не изменится. Если нельзя это изменить, тогда пусть эта черная дыра, которую никогда не заполнить... поглотит всю ложь и противоречия... и... будет просто дырой.

— Не уверен, что смогу. Возможно, мне не стоило вмешиваться. — Однозначного ответа тут не дашь. Сделай выбор — это и станет твоим ответом. И возможно, ты не прогадаешь.

— Если выиграю, ты вернешься со мной! — Если выиграю я... я беру Хикари. Тебя всю.

— «Она всегда дарит мне что-то на День рождения. Интересно, знает ли она, как отчаянно я жду этого? Интересно, знает ли она, как я радуюсь каждый раз? Интересно, знает ли она, как часто я думаю о ней? Она дарит мне что-то без задних мыслей, приходя ко мне, глядя в глаза и говоря...» — С Днём рождения!

Равновесие — единственное, в чём байкер постоянен.

Никогда не доверяйте своих тайн тому, кто не способен их воспринять, кто не испытывал мук, подобных вашим. Ваша откровенность смутит его, и полную чашу страданий Вам придется испить в одиночестве.

Стая – семья. Никто не может оскорбить семью безнаказанно.

Жизненный уклад здесь запрограммирован на тихое загнивание в обществе себе подобных.