матушка Ветровоск

– Помоги мне встать, а? – А волшебное слово? – прорычал он. – О, не думаю, что такой религиозный человек, как ты, должен забивать себе голову всякими волшебными словами, – фыркнула матушка. – Священные слова куда лучше. Например: делай, что говорят, иначе я тебя искореню. Всегда действуют.

– Например, сейчас идет весьма интересный спор о природе греха. – И что они думают? Резко осуждают? – Не так все просто. Этот вопрос нельзя разложить на черное и белое. В нем много оттенков серого. – Ерунда. – Прошу прощения? – Серый цвет – это тот же белый, только грязный. Ты не знаешь элементарных вещей, я поражена. А грех, молодой человек, – это когда к людям относятся как к вещам. Включая отношение к самому себе. – Боюсь, все гораздо сложнее… – А я не боюсь. Потому что не сложнее. Когда люди начинают говорить, что все гораздо сложнее, это значит, они боятся, что правда им может не понравиться. Люди как вещи, с этого все и начинается. – Но есть ведь куда более серьезные преступления? – Однако все начинается с того, что о людях начинают думать как о вещах…

— Люди всегда в нас нуждались, — возразила королева. — Неправда. Иногда они о вас мечтают. Но это совсем другое. Кроме того, все ваше хваленое золото исчезает при первом же солнечном луче. — Но есть и такие, которые скажут, что главное — золото, пусть даже на одну ночь. — Таких людей нет. — Золото лучше, чем железо, старая карга, глупая девчонка, которая постарела, но так ничего и не достигла, так никем и не стала. — Нет. Оно просто мягкое и блестящее. На него приятно смотреть, но оно ни на что не годится, — ответила матушка по-прежнему спокойным и уверенным голосом. — Нас окружает реальный мир, госпожа. Это я знаю точно. И реальные люди. У тебя нет на них никаких прав. У людей и так достаточно забот — только потому, что они люди. Ты со своими сверкающими волосами, сверкающими глазами и сверкающим же золотом не нужна им — вечно молодая, вечно поющая, но ничему так и не научившаяся…

— Если я тебя сейчас брошу, то никогда себе этого не прощу. — А я никогда не прощу тебя, если ты останешься, а не прощать я умею куда лучше, чем ты.

— Немедленно пропусти нас, Шон Ягг. Шон отдал честь, едва не оглушив себя древком пики: — Пропускаю, госпожа Ветровоск! Его круглое честное лицо скрылось из вида. Через минуту или две до ведьм донесся скрип решетки. — Как это у тебя получается? — удивилась нянюшка. — Элементарно, — пожала плечами матушка. — Ты никогда не сделаешь так, чтобы его глупая голова взорвалась прямо у него на плечах. И он это знает. — Но я-то знаю, что ты так тоже никогда не поступишь. — Нет, не знаешь. Ты знаешь только, что пока до этого не доходило.

– Я вот думаю, правильно ли мы поступили? Насколько мне известно, вместо нас это должен был сделать какой-нибудь прекрасный принц. – Ха! – откликнулась летевшая впереди матушка. – И что толку? По-твоему, если кто продерется через эти дурацкие кусты, так из него уже и муж хороший выйдет? Типичное феекрестное мышление, вот что это такое! Думаешь, можно просто так ходить повсюду и награждать людей счастливым концом, хотят они того или нет? – А что плохого в счастливых концах? – горячо возразила Маграт. – Послушай, счастливый конец – это хорошо, но только тогда, когда все заканчивается действительно хорошо, – произнесла матушка Ветровоск, глядя на небо. – Нельзя навязывать людям счастливые концы. Возьмем, к примеру, счастливый брак. По идее, любой брак можно сделать счастливым – отруби молодоженам головы, как только они на венчании скажут «да», и всего делов. Но ведь так не годится. Нет, счастье так запросто не создашь… Матушка стала вглядываться в показавшийся на горизонте город. – Все когда-то кончается, – сказала она. – Вопрос только как.

Королевство – штука мудреная. Тут много чего намешано. Идеи. Верность. Память. А потом из всех этих штуковин появляется новая форма жизни. Скорее даже не просто форма жизни, а живая идея. И складывается она из всего, что только есть в королевстве живого, а также из того, что народ себе соображает. И еще из того, что он думал раньше, еще до нашего рождения.

Малое знание может причинить немало бед, но оно и вполовину не так опасно, как дремучее невежество.

Научиться не делать что-то так же трудно, как научиться это делать. А может быть и труднее. В мире было бы куда как больше лягушек, если бы я не знала, как не превращать в них людей.

— Тут кого-то убили. — О боги, — простонала нянюшка Ягг. — Надеюсь, не внутри круга? — Нет. Что за глупые вопросы? Это случилось снаружи. Высокий мужчина. Одна нога короче другой. С бородой. Возможно, он был охотником. — Но как? Как ты все это узнала? — Я только что на него наступила.

— Что такое корона? Ребенка спрятать гораздо труднее. — Глупости, — перебила матушка. — Сама подумай, сколько в стране детишек, и все на одно лицо. А вот корон — раз-два и обчелся.

Мудрости человек сам учиться должен.

Ты еще молода для таких вещей, но когда станешь старше, то поймешь, что многие люди практически не выходят за пределы своих голов. И ты тоже.

— А что такое слон? — Нечто вроде барсука.

Важно не то, чего ты добилась, а то, как ты этого добилась.

Так вот, когда он отправлялся на охоту, то всегда говорил: плохой охотник преследует, а хороший — ждёт.

— Я знаю лишь одно: начинаешь баловаться с культами — начнёшь верить в духов, начинаешь верить в духов — начнёшь верить в демонов. А потом глядь — ты уже и в богов поверила. После этого всё, твоё дело — швах. — Но ведь все они и в самом деле существуют, — возразила нянюшка Ягг. — Это ещё не значит, что в них надо верить. Они от этого только наглеют.

— Неужели в тебе нет ни капли романтики? — горестно воскликнула Маграт. — Нет, — сказала матушка. — Ни капельки. И звездам совершенно без разницы, чего ты там желаешь, и волшебство вовсе не делает жизнь лучше, а тот, кто сует руки в огонь, непременно обжигается.

Терпеть не могу, когда порядочной еде дают всякие там дурацкие названия и людям даже не понять, что они едят, — фыркнула матушка, твердо решившая до конца изобличить недостатки чужеземной кухни. — Человек должен есть то, что знает. Название должно быть простым.