Милли

Лучше лечь в постель и раскаиваться об этом, или просто уйти и потом сожалеть всю жизнь? Что мне делать? Лучше раскаиваться, да? Лучше раскаиваться, конечно.

— Тогда зачем издеваться над бедняжкой? — рыкнула Милли. — Да потому, что быть живой лучше, чем умереть! — теряя терпение, завопил Воробей. — Потому, что жить — это уже счастье!

Картина, которую вы видели… Она крутилась в моей голове две-три недели, и, наконец, я увидела ее полностью. И готова была положить на холст. Тогда я заперлась в своей комнате на неделю. Я выныривала в мир, чтобы что-нибудь съесть и принять душ. И даже… Еда и дыхание не главное, когда я рисую.

— ... Двадцатилетие возбуждает, словно начало большого приключения. Тебе исполняется тридцать — и никакого возбуждения уже нет, — заметил он с ухмылкой. — Не говори так. По-твоему, тридцать лет — это так скучно и уныло. — Я не хотел, чтобы это прозвучало так скучно. Просто не так возбуждающе. К тридцати ты более или менее знаешь, где ты находишься.

У нас с ним всё шло нормально, пока он не решил, что влюблён в меня; с этого момента начались проблемы.

— А как бы поступил мужчина в такой ситуации? — спросила я. — Убежал бы от неё подальше, сменил бы номер телефона, при необходимости переехал в другой дом. Если бы какая-то женщина гонялась за мной так же неустанно, как я за тобой, я бы сделал всё выше перечисленное.

— Пирожок хочешь? — Я не ем сахар. — Ну да, я тоже. Только в булочках, пирожках и печенье.

Я перечитываю эти слова снова и снова, и меня переполняет такой мощный взрыв счастья, что становится больно.

Джеми, моя опора, мой старший брат и ржачный товарищ, велел мне идти на хуй.

Даже не знаю, что заденет меня больнее — увидеть его грустным или счастливым?

Делаю глоток. Если не выплюну это прямо сейчас, не сделаю это никогда.

Я люблю его лицо. Оно смелое и элегическое. Оно видело историю. Когда он говорит, оно танцует.