Прасковья Алексеевна Кроликова

— Прости меня, Изенька, дуру грешную! — Простить, мама, значит — понять. А понять, что я Шниперсон, я не в состоянии. Пробки перегорают!

Ой! Как сейчас помню: Варя помирает, Иван Израилевич в соседней комнате, роялем придавленный, а вы кричите, сиську просите!

Прасковья Кроликова: — Заботливый он у меня, ой, какой заботливый! Николай Григорьевич: — Дай Бог каждому. Прасковья Кроликова: — Кушай, кушай. На Колыме-то такой капусточки нету. Василий Кроликов: — Нету. Нету. Николай Григорьевич: — Там капусточка — не дай Бог никому.

— Меня ещё Фёдор Павлович, учитель мой незабвенный, научил их отличать. — Фёдор Павлович? А он по какому предмету? — Да он по сейфам был специалист. Медвежатник. Ты, — говорит, — надень на него мысленно шапочку эту ихнюю специальную — сразу увидишь: масон или наш человек. — И чего только не придумают люди! — Ну мысленно, если честно, у меня не всегда получается. На всякий случай я её с собой ношу. Как какое сомнение — ну-ка, друг, примерь! — Чего? — Шапочку! — Зачем? — Да как же вы, мама, не понимаете — они нас гоями считают! — А что это такое? — Да хрен их знает!

— А сиську почему много народу просило? — Так двойня же родилась-то, близнецы вы с Кешкой!

— Сейчас я вам капусточки снизу достану — там она лучше просаливается. — Не надо снизу! Много соли — вредно!

— Вот счастье-то! И Ромочку на старости лет увидела! — Мама, опять за старое? — Прости меня, Васенька, дуру грешную! И ты, Кешенька, прости стерву старую! И ты, Ромочка, прости, если можешь! — Мама, мама! Вы повторяетесь! — Ага. Как сейчас помню: вы трое лежите, кричите, сиську просите... <...> Вас трое было. Кешу я в Херсон свезла, тебя я к себе взяла. А тут раин табор как раз через Москву шёл. Она у меня остановилась. — С чего бы это? — Так она у меня всегда останавливается — родственница же. Иван Израилевич, он по маме-то цыган был. Жемчужные их фамилия. Она его и усыновила, Ромочку-то.

— Мама, мама! — Что? — Я ваше горе готов разделить, но по пунктам. Первое: Варя помирает — это кто?

Василий Кроликов: — Что же вы, мама, так себя запустили? Квартирку, вот, совсем не убираете. Прасковья Кроликова: — Я, Васенька, в квартире этой капитальную уборку два раза в день делаю плюс ремонт. Николай Григорьевич: — Мать твоя — чистюля. Дай Бог каждому. Василий Кроликов: — Ну тогда у меня, наверное, с глазами что-то. Прасковья Кроликова: — Глаза у тебя здоровые. Только ты, козёл, на голову больной, с детства. Василий Кроликов: — В кругах, которым я близок, мама, слово «козёл» очень обидное. Постарайтесь поэтому в разговоре его не употреблять. Прасковья Кроликова: — Да что вы говорите?! А вот интересно, козёл, что ты такое свистнул, что у меня по два раза в день обыски? Я вечером паркет положу, утром его уже менты обдирают. Я утром кафель приклею, а вечером его уже Козюльский выворачивает. <...> А Николай Григорьевич, бедный? Он за это время семнадцать раз понятым был.

— Не забывает, как только отсидит — сразу же к маме. — Хорошего сына воспитала, дай Бог каждому.