Сергей Скворцов

— Лёшка, «мессер» на хвосте! Лёша! [атакует] Держись, Лёша! [сбивает «мессершмитт»] Горишь, бубновый!... Иди, Лёшка, я их свяжу! Лёшка, уходи! — Не-ет, теперь мы дуэтом споём, Серёга! — У тебя же оружие, Лёшка! — В порядке оружие, это я тебя купил!

— Товарищ командир, что с вами? Вы целы? — Краску давай… — Какую краску? — Звёздочки малевать! — А, это я сейчас, мигом достану! — «Достану»! Вечно у тебя… Свою надо иметь! — Сколько рисовать, две? — «Две»… Тут одного пока завалишь, запаришься.

— Подавай в трибунал, командир. Вот рапорт о списании. — Куда? — В пехоту! К чёртовой матери! В штрафбат! — «К чёртовой матери». А кто ж сбивать бубновых будет? Я с желторотиками, да?!

— Ты Поныри помнишь? Болтуны… Привыкли говорить: «Немец трус, немец боится лобовой, обязательно отвернёт!» А мой не отвернул… Да так, что плоскости поотлетали: крылышко влево, крылышко вправо. Очухался на земле — «Як» догорает, а у меня перед глазами… черешня цветёт. <...> — От войны не уйдёшь! — От себя не уйдёшь — вот что страшно.

— Он приказал мне уводить всех. А я ведь ведомый! Я не должен был оставлять его одного!.. — Не казни себя. Приказы надо выполнять…

— Вот в Берлине, на самой высокой уцелевшей стене, я с огромной любовью напишу: «Развалинами Рейхстага удовлетворён». И можно ехать домой сады опрыскивать. — Командир, когда вы будете в Берлине автографы оставлять, я вас очень прошу, посмотрите повнимательнее. Там уже будут наши подписи… первой эскадрильи. — Да какая разница, браток: наши, ваши... — И вообще там первым распишется рядовой пехотный Ваня. Да и по праву.

Ребята! Будем жить!