Винн

— Ну да, конечно. А почему бы и нет? — Прошу прощенья? — Ну, я б тебе кинул палку. Почему бы и нет? — Палку? — Ага. В любое время. Лучше всего в темноте. — Полагаю, я должна быть польщена. — Не знаю, что это за поза, но если тебе так привычней – само собой.

— Почему ты так улыбаешься? Вид у тебя какой-то подозрительный, точно у кошки, которая сожрала голубя. — Канарейку! — Что? — Я выгляжу точно кошка, сожравшая канарейку. — У меня когда-то была очень большая кошка, но я же не об этом. Я о том, почему ты так ухмыляешься. — Ты смотрел на неё! И должна заметить с огромным интересом. Точнее ты был...заворожен! — Она наш командир. Я всегда жду её приказаний. — Ааа...понимаю. И какой ты приказ прочёл в покачивании бёдер? — Нет, нет, нет! Я не смотрел на...ну, ты знаешь...на то, что у неё пониже спины. — Разумеется. — Я смотрел...ну, может пару раз глянул в ту сторону. Но я на неё не глазел! И вообще даже ничего не видел! — Конечно! — Ты плохая! Как же я тебя ненавижу!

— Знаешь, Винн… у меня в Антиве остался друг, который был бы счастлив познакомиться с тобой. — Прошу прощения? — Салвейл предпочитает зрелых опытных женщин. Он говорит, что они более пышные, более ядрёные и смачные. — И я именно такая? — О да. Что проку отрицать, Зевран умеет распознать первосортную пташку. — Я не пташка! — Но, в конце концов, тебе же незачем отказывать себе в удовольствии пофлиртовать с мужчиной? Сейчас ты, может, и отнекиваешься, но я тебя уверяю, Салвейл господин зажиточный и довольно симпатичный. — Я сейчас уйду. Спокойно. Очень спокойно. Это для того, чтоб тебе не пришлось корчиться от боли, когда твой мозг сам собой полезет из ушей.

— Алистер, можно тебя на пару слов? — Безусловно, всё что угодно для моего самого любимого мага. (Безусловно, всё что угодно для моего второго любимого мага). — Сдаётся мне, что ты и наш отважный командир стали в последнее время неразлучны. Можно сказать, срослись. — Это слегка преувеличено, ты не находишь? — Что ж, теперь, когда вы настолько сблизились, тебе наконец следует узнать, откуда на самом деле берутся дети. — Прошу прощения?! — Знаю, церковь говорит, что человек видит своих детей во сне, а потом добрые духи вызымают их из Тени и оставляют у него на руках. Но это не правда. На самом деле происходит вот что – когда юноша и девушка крепко любят друг друга… — Клянусь пылающим мечом Андрасте, я и так уже знаю, откуда берутся дети. — В самом деле? В самом деле знаешь? — По крайней мере, надеюсь, что знаю. — Ааа… тогда всё в порядке. Ай-ай-ай, как ты покраснел. Как мило. — Ты сделала это нарочно? — Ну что ты Алистер, зачем я бы стала так поступать? — Да потому что ты злюка, вечная маска хрупкой старушки, меня этим не обманешь. Я тебе теперь покажу.

— Вот. Последнее чего не хватало. — Долгий выдался день. У тебя такие мешки под глазами, что, смею сказать, ты выглядишь ничуть не моложе меня. — А я, с вашего позволения, миледи, скажу, что вы молодеете с каждый днем. — Мальчик мой, смотри, с кем заигрываешь. Вот проснешься завтра со мной в обнимку — и я опять напомню тебе твою бабушку... — С тобой в обнимку? — Да, ты не ослышался. Мне, знаешь ли, не впервой просыпаться в обнимку с юношей. — Неужели все женщины с возрастом становятся такими злюками и развратницами? — Не все, радость моя, не все. Только я.

Так что лучше слушай меня, потому что если я паду до срока и ты что-нибудь напортишь, я воскресну из небытия, чтобы хорошенько тебя отчитать.

— Лисил, ты должен это прекратить! — умоляюще воскликнула она. На ее круглом лице был написан откровенный ужас. — Нельзя допустить, чтобы Магьер сжигала трупы прямо посреди улицы! — Магьер, — сказал Лисил, — ни за что не признается в этом, но в глубине души она обожает устраивать драматические представления. Ее злит, что все эти твари преспокойно жили себе в богатом квартале, а их благополучные соседи и не знали, а может, и знать не хотели, что творится у них под боком. Что ж, теперь мы поубавим у них самодовольства.

— Мне кажется, ты должен знать, что убийство — это плохо. — Прости… ты ко мне обращаешься? — Поэтому ты хотел расстаться с Воронами. Угрызения совести. — Да, так оно и есть. — Шути, если хочешь, но я чувствую, что в глубине души ты сожалеешь, что вёл такую жизнь. — Верно. Я обо всём этом сожалею. — Ну, что это за вечное детство? Неужели ты хоть раз не можешь поговорить серьёзно? — Знаю. Я ужасен, и от этого мне грустно. Можно прижаться к твоей груди? Я хочу поплакать. — Уверена, ты можешь поплакать и не на моей груди. — Я говорил тебе, что я сирота? Я никогда не видел своей матери. — О-хо-хо… Сдаюсь.

— Я слышала о… том, что случилось и… даже не знаю, что сказать. Но чувствую, что сказать что-то надо. Может быть, сожалею? — Я не нуждаюсь в сочувствии, и поэтому не считай себя обязанной успокаивать меня. Лелиана, мы все знаем, что умрём. Так, какая разница? — Потому… потому что раньше? — Правда? Я могу умереть через год или завтра, от стрелы разбойника, вонзившейся в сердце. Я точно не знаю. Постоянный страх смерти лишает радости все на свете, в первую очередь, жизнь. Не тревожься обо мне, да и о себе. Смерть заберёт нас, когда вздумает, а до тех пор мы живы, воистину живы.

Любовь безмерно эгоистична. Она требует, чтобы любящий посвятил себя одному-единственному человеку, тому, кто заполнит весь его разум и сердце и исторгнет из них все остальное.