Адам Мицкевич

К тебе, одиночество, словно к затонам, Бегу от житейского зноя - Упасть и очнуться в холодном, бездонном. Омыться твоей глубиною!

Стыдливость и печаль для милой — украшенье, Но если совести жестокое смятенье Под ними кроется, твою терзая грудь, На что твоя печаль, твой стыд мне, дорогая, Не огорчай меня, краснея и вздыхая. Несовершенною, зато счастливой будь.

Веселые вчера простились мы с тобой: Своей назвал тебя. И, словно окрыленный, Я ныне шел к тебе, счастливый и влюбленный. Услышать милый смех, увидеть взор живой.

Ответь, Поэзия! Где кисть твоя живая? Хочу писать, но жар и сердца и ума Так слаб, как будто ритм и звук — его тюрьма, Где сквозь решетку мысль не узнаешь, читая.

Поэзия! Где страсть, где мощь твоя былая? Пою, но для кого? Но где она сама? Так внемлет соловью душистой ночи тьма, А под землей, один, бежит ручей, рыдая.

В толпе ровесников я пел любовь, бывало; В одном встречал восторг, укор и смех в другом: «Всегда любовь, тоска, ты вечно о своем! Чтобы поэтом стать — подобных бредней мало»

Чернеют гребни гор, в долинах ночь глухая, Как будто в полусне журчат ручьи впотьмах; Ночная песнь цветов — дыханье роз в садах - Беззвучной музыкой плывет, благоухая.

Где золотой тот век, не ведавший печали, Когда дарили вы, красавицы, привет За праздничный наряд, за полевой букет, И сватом голубя юнцы к вам засылали? Теперь дешевый век, но дороги вы стали.

Ты гонишь? Иль потух сердечный пламень твой? Его и не было. Иль нравственность виною? Но ты с другим. Иль я бесплатных ласк не стою?

И пусть от каждого мгновения со мной Тебе запомнится хоть слово, хоть движенье, Чтоб за чертой черту, в своем воображенье, Меня ты вызвала из темноты ночной!

День добрый, восходи, даруй нам свет небесный И людям озаряй их жизни труд совместный, Ночь добрая. укрыть любовников спеши.

Чтоб милым гостем быть, послушай мой совет: Не вваливайся в дом с непрошенным докладом О том, что знают все: что хлеб побило градом, Что в Греции — мятеж, а где-то был банкет.

Едва я к ней войду, подсяду к ней — звонок! Стучится в дверь лакей, — неужто визитеры? Да, это гость, и вот — поклоны, разговоры... Ушел, но черт несет другого на порог! Капканы бы для них расставить вдоль дорог, Нарыть бы волчьих ям, — бессильны все затворы!.. Ужель нельзя спастись от их проклятой своры? О, если б я удрать на край вселенной мог!

Мне грустно, милая! Ужели ты должна Стыдиться прошлого и гнать воспоминанья? Ужель душа твоя за все твои страданья Опустошающей тоске обречена? Иль в том была твоя невольная вина, Что выдали тебя смущенных глаз признанья, Что мне доверила ты честь без колебанья И в стойкости своей была убеждена? Всегда одни, всегда ограждены стенами, С любовной жаждою, с безумными мечтами Боролись долго мы — но не хватило сил. Все алтари теперь я оболью слезами, - Не для того, чтоб грех создатель мне простил. Но чтобы мне твоим раскаяньем не мстил!

Не раз я счастьем звал часы пустых услад, Не раз обманут был игрой воображенья, Соблазном красоты иль словом обольщенья, Но после жребий свой я проклинал стократ.

Впервые став рабом, клянусь, я рабству рад. Все мысли о тебе, но мыслям нет стесненья, Все сердце — для тебя, но сердцу нет мученья, Гляжу в глаза твои — и радостен мой взгляд.

Я пережил любовь, казалось, неземную, Пылал и тосковал, лил слезы без конца. А ныне все прошло, не помню, не тоскую, - Ты счастьем низошла в печальный мир певца.

Я размышляю вслух, один бродя без цели, Среди людей — молчу иль путаю слова. Мне душно, тягостно кружится голова. Все шепчутся кругом: здоров ли он, в уме ли? В терзаниях часы дневные пролетели. Но вот и ночь пришла вступить в свои права. Кидаюсь на постель, душа полумертва. Хочу забыться сном, но душно и в постели. И я, вскочив бегу, в крови клокочет яд. Язвительная речь в уме моем готова. Тебя, жестокую, слова мои разят, Но увидал тебя — и на устах ни слова, Стою как каменный, спокойствием объят! А завтра вновь горю и леденею снова.

В венце багряных туч с востока солнце встало, Луна на западе печальна и бледна, Фиалка клонится, росой отягчена, А роза от зари румянцем запылала.

Несчастен, кто, любя, взаимности лишен, Несчастней те, чью грудь опустошенность гложет, Но всех несчастней тот, кто полюбить не может И в памяти хранит любви минувшей сон.

Как ты бесхитростна! Ни в речи, ни во взоре Нет фальши. Ты сердца влечешь не красотой, Но каждому милы твой голос, облик твой, Царицей ты глядишь в пастушеском уборе.

Не бойся, милая, открой мне сердце смело, Коль сердцу моему ответило оно. Пусть люди против нас, пусть небо так велело, И тайно, без надежд, любить мне суждено, Пускай другому жизнь отдаст тебя всецело, Душа твоя с моей обручена давно.

Едва явилась ты — я был тобой пленен. Знакомый взор искал я в незнакомом взоре. Ты вспыхнула в ответ, — так, радуясь Авроре, Вдруг загорается раскрывшийся бутон.

Едва запела ты — я был заворожен, И ширилась душа, забыв земное горе, Как будто ангел пел, и в голубом просторе Спасенье возвещал нам маятник времен.

Моя баловница, отдавшись веселью, Зальется, как птичка, серебряной трелью, Как птичка, начнет щебетать-лепетать, Так мило начнет лепетать-щебетать, Что даже дыханьем боюсь я нарушить Гармонию сладкую девственных слов, И целые дни, и всю жизнь я готов Красавицу слушать, и слушать, и слушать.