Александр Ильич Гитович

За окном кипит работа, - Здравствуй, дятел, старый друг! Нездоровится мне что-то, Дело валится из рук. Вот бы мне с такой любовью Ладить с жизнью трудовой, Вот бы мне твое здоровье, Золотой характер твой!

За сизой дымкою вдали Горит закат, Гляжу на горные хребты, На водопад. Летит он с облачных высот Сквозь горный лес - И кажется: то Млечный путь Упал с небес.

Отложу раскрытую тетрадку, С полки томик Бунина сниму - Видно, было и ему не сладко Зимовать в деревне одному. Я и сам бы этой ночью вьюжной Выпил малость, сидя у огня, - А собаку покупать не нужно: Слава богу, две их у меня.

Верю я, что оценят потомки Строки ночью написанных книг, - Нет, чужая душа не потемки, Если светится мысли ночник. И, подвластные вечному чувству, Донесутся из мрака времен - Трепет совести, тщетность искусства И подавленной гордости стон.

Чудеса да и только — порою Поражался я им: почему Восхищается мальчик строкою, Не совсем еще ясной ему?

Уж если говорить о переводах, Которым отдал я немало лет, То этот труд — как всякий труд — не отдых, Но я о нем не сожалею, нет! Он был моей свободою и волей, Моею добровольною тюрьмой, Моим блаженством и моею болью - Сердечной болью, а не головной.

Ты сделал первый, трудный шаг: Судьбой влекомый, Ты попрощался — скажем так - С одной знакомой. Неплохо было вам вдвоем, И в знак доверья - Тебе вручили веру в дом И ключ от двери. Перенеся лихой содом И все потери, Ты возвратился в старый дом С ключом от двери. Дышали тополи в окно Ночной истомой, Но ей уж было все равно - Твоей знакомой.

Поэзия! Будь на ногу легка, Чтоб в гости ездили поэт к поэту, Чтоб разум не сидел у камелька, А бодро путешествовал по свету. Быть может, в этом-то и корень зла, Что — как признала братская беседа - Недалеко от глупости ушла Безрадостная мудрость домоседа.

Всю жизнь мы воевали за мечту, И бой не кончен. Я сочту Убожеством не верить в призрак милый.

Ручей стихов, Поток любви летучей, Куда стремитесь вы, в какую даль? Ведь даже день, не омраченный тучей, - Для вас лишь кубок, где на дне печаль.

Консервы, ножик перочинный, Стакан один на четверых, Две женщины и мы, мужчины, И лишних нету между них. И взгляд, что так блестящ и нежащ, И спирт, который душу жжет И, лучше всех бомбоубежищ, Нас от снарядов бережет. И кто, хотя бы на мгновенье, Осудит нас в годину тьмы, - Как будто ночь одну забвенья Еще не заслужили мы?

Я бы раньше такое чудо Из-за столика в ресторане Далеко бы увел отсюда, Не решив ничего заране. А теперь я и так в восторге, И не рвусь ни в какие дали. Укатали крутые горки, - Слава богу, что укатали.

Вагон стоял на ледяной равнине, Кругом — враги в одеждах меховых, Но о другой, сияющей пустыне Он размышлял и не глядел на них. Мне ремесло не лжет и не наскучит. Работник, а не праздный ротозей, Я спрашиваю: кто меня научит Держаться так среди своих друзей.

Где ты пропадаешь эти годы И земной не бережешь красы? Дура, — неужели ради моды Рыжих две остригла ты косы?

Я лгать не буду, что сожжен жестоко Июльским ветром, как трава степей Под небом беспощадного Востока. И я не стал наивней и глупей. Нет, милая. Не мучась, не ревнуя И уходя от лишней суеты, Я небеса за нашу страсть земную Благодарю. Благодари и ты.

Когда тебе за пятьдесят, Будь благодарен той любовной дрожи, О коей в полный голос голосят Стихи непросвещенной молодежи. Потом они расскажут, что туман Их совратил. Стихи их в воду канут. Но ты то знаешь правду и обман. Но ты умен — и счастлив, что обманут.

Не знаю, кто, в какие времена, Уговорил их вместе поселиться, Но дружит краснокожая сосна - Как равная с березкой бледнолицей. Для них давно настала, в добрый час, Торжественного равенства эпоха, Как бы невольно убеждая нас, Что быть терпимыми — не так уж плохо.

Стыжусь: как часто я бывал в восторге - Меня бросало в сладостную дрожь От грома сборищ и парадных оргий, Речей победных и хвастливых сплошь. Лишь опыт войн — пронзительный и горький, Который на чистилище похож, - Открыл мне мудрость древней поговорки: Глаз — видит правду, ухо слышит ложь.

Наверно, так и надо. Ветер, грязь, Проклятое унылое болото. Ползи на брюхе к черным бревнам дзота, От холода и злобы матерясь, Да про себя. Теперь твоя забота - Ждать и не кашлять. Слава богу, связь В порядке. Вот и фриц у пулемета. Здоровый, дьявол. Ну, благословясь... На третий день ему несут газету. Глядишь, уже написано про эту Историю — и очерк, и стишки. Берет, читает. Ох, душа не рада! Ох, ну и врут! А впрочем, пустяки. А впрочем — что ж, наверно, так и надо.

Мы знаем: будет странный час, И по домам пойдут солдаты, Но мы не знаем, кто из нас Дойдет живым до этой даты. А если все же доживем, Друзьями станут нам едва ли Те, кто о мужестве своем В бомбоубежищах писали. Им нелегко пришлось в домах, Но был мужчиною, поверьте, Не тот, кто смерти ждал впотьмах, А тот, кто шел навстречу смерти.

Мы знали все: дороги отступлений, Забитые машинами шоссе, Всю боль и горечь первых поражений, Все наши беды и печали все. И нам с овчинку показалось небо Сквозь «мессершмиттов» яростную тьму, И тот, кто с нами в это время не был, - Не стоит и рассказывать тому. И если уж газетчиками были И звали в бой на недругов лихих, - То с летчиками вместе их бомбили И с пехотинцами стреляли в них.

Мне в путь пора. Уже дымится утро, Бледнеют неба смутные края. Да, кто-то прав, что все на свете мудро, Но даже мудрость каждому — своя.

В какие бури жизнь ни уносила б - Закрыть глаза, не замечать тревог. Быть может, в этом мудрость, в этом сила, И с детства ими наградил Вас бог. Речь не идет о мудрости традиций Но о стене из старых рифм и книг, Которой Вы смогли отгородиться От многих зол, — забыв их в тот же миг.

Жизнь проходит — разве в этом дело? Разве в неоглядности своей, Молодость когда-нибудь хотела, Чтобы детство возвратили ей? Так и нам печалиться не надо: Только бы — разумна и добра - Длилась, как последняя награда, Деятельной старости пора.

Как много наших сверстников суровых, Людей непьющих, сытых и здоровых, Всегда и всюду поучавших нас, Ушли во тьму — их огонек погас... Уже я прожил больше полстолетья, Но открывая новую тетрадь, Я повторяю: надо жить на свете, Чтобы учиться, а не поучать.