Дмитрий Коломенский

От вспыхнувшего вдруг тернового куста До черного креста на дудке крысолова Наследственный недуг тиранов — немота, Смердящие уста, обглоданное слово. И вся его родня, и все его друзья - Фальшивые князья, тузы бубонной масти - Бубнят и воют то, что вымолвить нельзя. И в этом — божья месть всей их унылой власти. От каждой их строки — огнем горит щека, От каждой фразы — жжет неизлечимо рана. Но в том и состоит значенье языка, Чтоб видеть дурака и различать тирана.

День распадается на атомы, Ночь монолитна и нема. И если б вдруг пошли куда-то мы. Нас раздавила б эта тьма. Но первый луч змеится, длится Тьму разнимает на куски. Соседи утренними лицами Пугают гарпий городских, И те вздымаются над крышами - Клекочущий обидой гриб. И если б вдруг зачем-то вышли мы, То очевидно не дошли б. Скрипят стальные насекомые, Погоде стылой вопреки. Роятся мотыльки, влекомые Зияньем угольной реки. Над нею, трачены веками, но Неколебимы, как беда, Расселись львы — поскольку каменны И не издохнут никогда.

Я там гулял и с той, и с той, и с той - Был сад, как деревенский суп, густой. Когда гулял с одной, то помнил ту - И зелень заполняла темноту Подгнивших дней октябрьских. Помнил эту. Гуляя с той.

Хочешь постигнуть сущее? Посети Устье — последнюю веху речного пути, Встань на краю, оглянись на морскую ширь И возвращайся скорее — надо спешить.

А тут еще правительство с азартом палит по нам, играя и резвясь, из всех своих заржавленных орудий - конечно, попадает в молоко! А молоко, конечно, дорожает.

Кончилось тепло. Сидит на ветке Зябкий лит. В белесой полутьме Анемичный, изначально ветхий, Новый день подмигивает мне. На лицо ложится отсвет ржавый. Дождь стоит и вширь и вглубину. День темнеет. Я ему, пожалуй, Улыбнусь и тоже подмигну.

Январский день. Морозцы голубы. Углы судьбы метельны и не резки. Идет старик, дробя процесс ходьбы На шаткие неровные отрзки.

Все думаешь: будет граница, Шлагбаум, таможенный пункт, Черта, пред которой блазнится, Замрешь хоть на пару секунд. Осмыслишь, прочувствуешь, глянешь Назад, на былое житье - И не переступишь, но прянешь, Как в воду, в иное свое. А вышло — ни метки, ни вехи, Ни мига подбить результат, С небес в золотые прорехи За курсом твоим не следят.

На языке воды, бормочущей в ночи, мы Не значим ничего, и нам названья нет. В нем наши имена и дни неразличимы И, как тела в реке, не оставляют след.

Что за эпос эта странная эпоха! Избирательная память щурит глаз И за яростной ордой чертополоха Различает маргаритку напоказ.

Все уснуло. Сон полоской Пересек ночное дно. Спит Москва. Спит Заболоцкий, Ставший веточкой давно. Спя растет волдырь на коже, Спит в желудке «Терафлю»... Почему же, милый Боже, Только я один не сплю? Почему же, Боже милый, Я, тараща сонный глаз, Все ищу в сон что есть силы Лаз, но спрятан этот лаз?

А мы суетимся, судьбу свою правим, И кто там за левым плечом, кто за правым - Не знаем, истративши дни В прибое трудов, на ветру разговоров.

Суровый Добров и добрый Суворов Не любят скандалов, чураются споров - Мол, правы и эти, и те.

— О чем огонь с огнем говорит? — Говорит, Что тело его горит и душа горит, Что пламя есть форма жизни, ее извод, И кто не горит — тот, в сущности, не живет.

Средь отречений и ложных учений Только индустрия развлечений Чем-то жива покуда.

Манка, сахар, молоко... Зимовать у нас легко - Дни листать, пережидать, Осязая в круговерти То ли острый запах смерти, То ли двери в благодать.

По улице моей бежит мужчина, Смущая неокрепшие умы, Поскольку для пробега нет причины, А также шарфом в стиле хохломы. Предвестьем нерасчисленных событий Он выбежал и совершает бег, Хотя, казалось, мог бы просто выйти - Как гражданин страны, как человек. Куда бежит бегун? И есть ли точка, К которой добежать стремится он?

Ведь если и музыка канет, Ведь если музыки не станет, Что делать с прорехой на ткани Божественных предначертаний? Как двигаться в Дантовой чаще, Где всех нас недоокормили? Как жить в этом ржущем, рычащем Лишенном гармонии мире?

Одна только музыка ныне Еще не залеплена грязью. Она, как оазис в пустыне, Торчит посреди безобразья, Как ангел средь кривды и фальши Стоит и не знает что дальше.

Поэзия лживоязычна, Скульптура тиранолюбива, Продажен театр — лишь музыка Ступает по краю обрыва И, будто не ведая муки, Посредством неясной системы Связует абстрактные звуки В предельно конкретные темы. И все это в воздухе словно. И все без единого слова.

Сегодня утром выглянул в окно - И вижу: лето красное пропело Отходную по самому себе, Плечом пожало, заключило : «Амен!» Ну то есть солнце, воздух и вода, Полгорода на даче и на пляже, Но все уже почуяли: хана!

Полночь осенняя. Дождь безнадежно осенний. Запах предзимья. Решетка ветвей заоконных. Тот, кто стоит в это время вверху надо всеми, Правит цифирь в бесконечных всемирных законах.

Вот вам, на сладкое, дети, простая наука, Как проходить по эпохе волной инфразвука, Как свою жизнь развалить до последней стрехи, Как, замерев на краю, оступаясь в безвестность, Опыт разлук, одиночество, боль и бездетность Без истеричных соплей переплавить в стихи.

Иван Алексеевич слушает Баха. Вливая музыку в отверстое ухо, Становится тесной и влажной рубаха, Взмывает метель тополиного пуха, Размеренно катятся черные ноты, В ручье соревнуются клекот и пенье: На мелях — стоккато, на плесах — длинноты. Басовая поступь, простые ступени. Во всем инженерная стройность, система - Обманчива легкость колонн и фронтона, Где математически точные темы Друг к другу подогнаны до полутона.