Ганс Фаллада | 69 цитат

Ты видишь, как скорбит душа, о боже вездесущий! Укрой ее от горя, всемогущий. Кто много пострадал, тот у господня трона Найдет покой, его в свое ты примешь лоно.

Прости, скажу тебе, жестокий грубый мир! Противен мне твой грешный злой кумир! О господи, возьми меня к себе. Воздай тому, кто здесь служил тебе!

Мы не хотим смертью заключить эту книгу, она посвящена жизни, все вновь и вновь торжествующей над позором и слезами, над скорбью и смертью, непобедимой жизни.

Бывают случаи, когда приходится врать даже умирающим.

Писали дети редко и повидаться не приезжали совсем, но старики не обижались — все птенцы улетают, когда у них вырастут крылья. Лишь бы знать, что детям хорошо живется.

Ассесо Людеке был в ту пору сильно влюблен и неспособен разумно мыслить.

Даже самая хитроумная система, самая изощренная система не спасает от оплошностей.

Мы действовали порознь, и всех нас выловили порознь, и каждому придется умирать в одиночку. Но из этого не следует, что мы одиноки и что мы умираем понапрасну. В мире ничего не бывает понапрасну. А мы ведь боремся за правое дело, против грубой силы и потому в конечном итоге выйдем победителями.

Вы сами воспротивились злу, не стали соучастниками зла. И не только вы и я, а многие здесь в тюрьме и еще многие в других тюрьмах и десятки тысяч в концлагерях, все, все сопротивляются и будут сопротивляться сегодня и завтра.

Игра деревяшками может дать почти что счастье, ясность мысли, искреннюю, бескорыстную радость от удачного хода, а главное, что дело не в проигрыше или выигрыше, что гораздо больше удовольствия доставляет красиво разыграть заведомо проигранную партию, чем воспользоваться промахом партнера и выиграть.

Я-то думал, что нужно одно — добросовестно исполнять работу и смотреть, чтобы не было брака. И вдруг оказывается, сколько еще можно было делать: и в шахматы играть, и людей не чуждаться, и музыку слушать, и в театр ходить.

Мы трусы. Мы думаем только о том, что будет с нами, а не о других.

Он усердно учился, учился властвовать, но не над собой, а над всеми другими людьми, не сумевшими пойти так далеко, как он.

Он никогда не думал о тех ничтожных, противных случайностях, которые подстерегают человека на каждом шагу, их невозможно предвидеть и вместе с тем — их все же необходимо принимать в расчет.

Сколько ошибок совершают люди, думая, будто знают окружающих как свои пять пальцев.

Награждать и наказывать — вот лучший способ править людьми.

Не следует ссориться с высоким начальством. Ничего не поделаешь, у них власть, и маленькому человеку приходится покоряться.

Осмотрительный подчиненный никогда не предвосхищает выводов своего начальника. Превосходство начальнического ума куда выгоднее для подчиненного, чем его собственная сообразительность.

Люди никак не могут отучиться думать. Они все еще верят, что до чего-нибудь хорошего додумаются.

Пусть сами воюют сколько влезет, а его эта чертова война не интересует. Вот послали бы всех своих откормленных главарей на фронт, тогда бы война бысто кончилась.

Чудак Хартейзен, он и в 1940 году не понял еще, что любой нацист готов в любую минуту отнять у любого немца, не согласного с ним, не только радость жизни, но и саму жизнь.

Вздор есть вздор, даже если его говорит министр пропаганды!

При «истинном» национал-социализме рядовому немцу не пристало спорить с министром уже по одному тому, что он министр, в десять раз умнее кого угодно.

На одной стороне они двое — бедные, скромные незначительные люди, рядовые труженики, которых могут стереть с лица земли за одно единственное слово, на другой — фюрер, нацистская партия, весь этот огромный аппарат, мощный и внушительный, а за ним три четверти, какое там, четыре пятых немецкого народа.