Ганс Фаллада

Каждый делает, что может. Глупый — глупости, а умный — часто еще большие глупости.

Когда ничего не знаешь, не можешь дать показаний, не можешь сболтнуть лишнего, проговориться — словом, не можешь повредить себе самой.

Ненавистны суета, необходимость разговаривать со всякими людьми, которые все вместе ему осточертели.

После бесконечного дня на работе несколько часов одиночества были ей просто необходимы.

Мы здесь на фабрике тайно организовали группу Сопротивления, пока еще совсем маленькую, трое мужчин и я. Один их них мне объяснил. Мы, говорит, как доброе семя в поле среди сорняков. Не будь этого доброго семени, все поле заросло бы сорняком, а доброе семя может дать всходы.

Главное, надо быть не такими, как они; никогда ни при каких обстоятельствах нельзя быть такими, как они, смотреть на все их глазами. Мы не станем нацистами, даже если бы им удалось завоевать весь мир!

Детей у меня не будет до тех пор, пока не будет твердой уверенности, что их не пошлют на убой. До тех пор пока какой-то там генерал имеет право сказать им: подыхай за фюрера.

Жена была безответная не потому, что он помыкал ею, а потому, что добытчиком в семье был он и, значит, все вертелось вокруг него.

Тебе только и заботы, как прожить спокойнее и незаметнее. Куда люди, туда и ты! Все кричали: «Фюрер приказал, его воля — закон!» И ты как баран побежал за другими.

В мастерской он постоянно сталкивался с тем, что с одного строго взыскивали за малейшую погрешность в работе, а другому спускали всякий брак.

Эва политикой не интересуется, она просто женщина и, как всякая женщина считает, что не для того рожаешь детей, чтобы их убивали.

Один за другим, — сказал про себя Фром, советник апелляционного суда в отставке. — Один за другим. Розентали, Перзике, Боркхаузен, Квангели. Пустеет наш дом. Я остался почти в одиночестве. Одна половина народа сажает за решетку вторую половину. Долго это не может длиться.

Они ещё не понимали, что в этой ополчившейся на весь мир Германии личное счастье уже давно упразднено и человеку некуда податься, ибо каждый немец лишь частица единой Германии и обязан нести бремя общей судьбы.

Может, неправильно это, и каждому следует интересоваться политикой. Если бы мы все интересовались, когда надо было, так не дошло бы до того, до чего дело дошло при нацистах...

Уж кажется и сам не промах, а всегда найдутся люди, похитрей тебя!

Она уже давно узнала на собственном опыте, что в жизни за всё приходится платить, и зачастую дороже, чем оно того стоит.

Немногие штатские совершенно терялись в общей массе, они казались незначительными, пресными среди всех этих людей, одетых в форму, совершенно так же как на улицах и на фабриках, где простому немцу нечего было и думать равняться с членом нацистской партии. Нацистская партия была всё, а немецкий народ ничто.

...он на каждом шагу убеждался, какую делают разницу между просто немцами и нацистами. Последний нацист был для них дороже самого порядочного немца. Кто стал нацистом, тому всё дозволено: не так-то легко до него доберёшься. У них это называется стоять друг за друга.

Желать спасти мало. Надо, чтобы и тот, кого спасаешь, хотел спастись.

Умереть очень просто, но иногда раньше, чем умереть, приходится пережить большие неприятности!

Надо знать, что затеваешь, вести игру не по-детски, обдумать каждый ход.

Надо вовремя думать, а то спохватишься, да уже поздно!

Во всем мире дорога только справедливость.

... Хмуро разглядывает она свое лицо, испещренное сетью морщинок, которые прорезали забота, страх, ненависть и любовь.

Теперь она будет жить еще более одиноко, чем прежде. Прежде всегда было о ком позаботиться: родители, муж, дети. Теперь она одна. Она думает, что такое одиночество может оказаться ей очень по душе. Теперь, когда она останется совсем одна, одна с собой, это, пожалуй, пойдет ей на пользу, у нее будет, наконец, время для себя, не придется вечно забывать о главном, о том, для чего человек живет.