Мирза Шафи Вазех

Считает лишь дурак или злодей, Что горе совершенствует людей. Такое мненье сходно с заблужденьем, Что старый нож от ржавчины острей, Что от дождей в ненастный день осенний Вода в потоке чище и светлей.

Соседку, злее, чем голодный пес, Послал мне бог, вернее — черт принес. Она бранится, устали не знает, Тихоню-мужа доводя до слез. Порою он несмело отвечает, Она кулак бедняге тычет в нос. Когда же он смиренно замолкает, Она кричит: «Иль твой язык прирос?» Мы все под богом; кто не обижает Людей, нам близких, в шутку иль всерьез, Ведь без шипов и розы не бывает, Беда, коль есть шипы, но нету роз!

С толпою приближенных, Со свитой стражей конных На вороных конях, Объезд краев исконных Свершал великий шах. «Будь славен, шах великий», Кругом кричал народ, И лезли все вперед, Чтоб пасть перед владыкой, Один дервиш убогий На всех не походил. Сидел он у дороги, Безмолвие хранил. И самый именитый Придворный блюдолиз Вдруг, отделясь от свиты, Над стариком навис: «Коль ты, молчальник кроткий, Безмолвствовать привык, Так выдерут из глотки Ненужный твой язык!» И шах — правитель строгий — Остановил коня: «Ты почему, убогий, Не падаешь мне в ноги, Приветствуя меня!» Дервиш ответил внятно: «Мой шах, ты знаешь сам — Случалось попадать нам Под власть к твоим врагам. И вся толпа, бывало, Нимало не скорбя, Твоих врагов встречала Не хуже, чем тебя. Тебя я не в гордыне Молчанием встречал, Безмолвствовавший ныне, Я и тогда молчал. Любовь не расцветает Там, где таится страх, Она не на устах, А в сердце обитает. И если только силой Ты в силах управлять, Казни меня, не милуй, Ты властен убивать!» Но шах, смягчившись, прежде, Чем кликнуть палача, Дал нищему одежды Со своего плеча. Придворных озадачил, Когда он не льстеца, — Молчальника назначил Советником дворца. С тех пор судил и правил Добром великий шах. Народ владыку славил, Но славил не за страх. Шах до скончанья века Благословлял тот час, Когда он Человека Себе на счастье спас. И думал шах в смущеньи: «Ни раб, ни аксакал, Сей нищий уваженье Мне под ноги постлал». И понял шах великий, Что мерят лишь рабы Достоинства владыки Покорностью толпы.

«Тому беда, кто жаждет разрушенья, Кто ищет в трупах славу и забвенье. Его молитвы не услышит Бог, И своего не даст благословенья!» — Так пел певец, и в золотой чертог Влетела песнь, и шах пришел в смятенье. — Кто там поет? — в волненьи шах изрек, И мигом стражники пришли в движенье. И пал певец во прах у шахских ног. Что скажет он для своего спасенья? — Ни в чем я не повинен, видит Бог, Дар песнопенья — Божье озаренье! — Я властен над тобой, — промолвил шах, — И проклянешь ты, раб, свое рожденье! — Ну что ж, — сказал поэт, — велик Аллах! Чтоб делать зло, не надобно уменья. Вершит убийство и зверье в лесах И даже мертвый камень в миг паденья. Погасло пламя гневное в глазах, Правитель погрузился в размышленье. Он поднял знаком павшего во прах: — Ступай и не пытай мое терпенье! С тех пор владыка, говорят, зачах, С тех пор он смерти ждал, как искупленья, До самого конца в его ушах Звучала песня, словно осужденье. И слышал царь, внушавший миру страх: «Тому беда, кто жаждет разрушенья, Того к себе не призовет Аллах, И своего не даст благословенья».

Однажды, вышла из повиновенья Река большая, было наводненье. Вода на горе людям и скоту Несла повсюду смерть и разрушенье. Неслась вода, с прибрежным камнем споря. Неслась вода и причиняла горе. На горе людям погибало все, Что не нашло спасения на взгорье. Гром грохотал, блестели вспышки молний, И шах сказал: «Кто обуздает волны, Тому я сам и почести воздам, И все его желания исполню!» Один мудрец, не зная заклинаний, Но обладая нужной суммой знаний. И видя, что вода идет на спад, Сказал: «Конец приходит испытаний!» Его слова услышал плут великий, И молвил так, упав перед владыкой: «Я всех спасу, но скупостью своей Ты нового несчастья не накликай!» И шах не пожалел чинов и денег, И стал казнохранителем мошенник, Когда река вошла в свое русло, Как и бывает после наводнений. Шептались простаки со стариками, А старики качали головами И понимали, как легко владык Опутывать обманными словами. Не овладела мудрецом досада, Поскольку мудрости наград не надо. Возможность не зависеть от царей, Свобода ото лжи — ее награда!

Доколе будет у тебя Морозно, словно снег, сердце Пред теми, кто горит любя, Кто сжег свое навек сердце?

Как много в небе звезд, горящих неустанно, И каждая звезда, как маленькая рана. Но в небе меньше звезд, чем ран в моей груди От гнева твоего, кокетства и обмана. На свете обречен весь век прожить во тьме Тот, чья избранница жестока постоянно. Вскипает в жилах кровь и с губ слетает стон, Опять в моих глазах блестит слеза незванно. Вам эту песню спел Вазех, в чьем сердце боль, Как черное пятно на лепестке тюльпана.

Весна одела землю в свой наряд. В зеленый — луг и поле, в белый — сад. О, как всегда был счастлив я весною, Как был всегда ее приходу рад. Была еще любимая со мною Весною прошлой, год тому назад. Теперь сады весенней красотою Обиду мне напомнить норовят.

Мой ум и сердце по дорогам разным Меня ведут и множат счет невзгод. Меня уводит разум от соблазнов, К которым сердце плоть мою влечет.

Судьба нас подвергает испытаньям, Но все ж когда-то был тебе я мил. И не забыть того, что было ране. Ведь в мире даже свет ночных светил — Ничто иное, как воспоминанье Тех, кто друг друга некогда любил. Ничто не вечно, даже мир не вечен. Но верю я: наш час еще придет. И, может быть, тепло от нашей встречи Согреет землю и растопит лед, Чтоб снова слили мы свое дыханье. Не так ли где-то там, за дальней гранью, Сливаются земля и небосвод?

Как бы зависть, злоба, скука, лесть Ни судили нас, ни притесняли, Все ж в несовершенном мире есть То, что оградит нас от печали.

Оставь ханжам все, чем они Сильны и славны искони — Все добродетели оставь им, О Господи, продли их дни! А мне оставь мои пороки И с ними юность сохрани. Не дай сгореть моим посевам, Увянуть им не дай в тени! Мои ручьи, мои напевы Не иссуши, не обедни! Чтоб песни петь, оставь мне силы И вдохновеньем осени!

Один пропойца, потерявший стыд, Лежал в грязи, ободран и побит. Ворчал он пьяно: «Свет погряз в разврате, Весь мир в грязи, его ужасен вид!» Подумал я об этом человеке: Как он в себе уверен, что брюзжит И видит мир, погрязшим безнадежно, А между тем, лишь сам в грязи лежит.

Игрок, поддавшийся азарту, Не уповай на милость Бога! Игрок, что ставит все на карту, На карту ставит слишком много.

Мудрец блуждать не станет день-деньской, Ища предмет, который под рукой... Мудрец тянуть не станет к звездам руку, Чтоб засветить свечу перед собой.

Кинжал тем лучше, чем острей, Хоть острый тупится быстрей.

Тоскливой песней тишину ветвей Залетный оглашает соловей. Спят успокоенные песней вечной Луна и гладь реки, и ширь полей. Одна любовь не дремлет в этот вечер, Ее не видят те, кто виден ей. Забыв все горе, все противоречья, Спят люди, и поет им соловей.

Не всем стремленьям сбыться и мечтам, Путь к истине не легок и не прям, Мы — должники, и каждое мгновенье О долге жизнь напоминает нам И посылает кару — заблужденье, Чтоб нам принадлежать к его рабам.

Порой мужей угрюмых ум и знанья Нам скрашивают мрак существованья. Так, возникая в черных облаках, Тьму озаряет молнии сиянье.

Созданье мудреца — ума достойный плод — Венчаем мы венком — вершиной всех красот. Ум красоте дает уверенность и силу, А красота уму законченность дает.

Однажды песню спел на склоне лет Дервиш* индусский — суфий* и поэт. В той песне пелось: «Червь ничтожный создал Тяжелый шелк, в который ты одет. И злато, услаждающее взор твой, Из темных недр извлечено на свет. Возникшее из тьмы во тьму стремится, Недолговечен ни один предмет. Нетленен только дух, рожденный светом, Ему вовеки окончанья нет. Рожденный светом, он стремится к свету, Смерть побеждая, оставляя след».

Когда тебе хотел я свить венок, Искал цветы и отыскать не мог. Теперь, когда уж нет тебя со мною, Цветут цветы, моих касаясь ног.

Всех к пропасти ведет одна дорога, Порой она крута, порой полога. Борясь с бедою, мы по ней идем, Одолевает нас одна тревога. Мы хлеб земной жуем и воду пьем, Пока нам здесь не подвели итога. Между небытием и бытием Лишь ты, любовь — наш светоч и подмога. Ты схожа в смерти с сорванным цветком: Он в запахе живет еще немного.