Наталия Перевезенцева

Флейта играет в парке пустом, ни для кого ни о чем. Воздух ноябрьский резок и сух, рано темнеет: уже после двух. Вход заколочен, продан дворец, песенке флейты скоро конец.

Казенная дача, любовной удачи не скрыть от ушей за стеной. На утренней кухне инкогнито рухнет, того, кто был ночью с тобой.

Черный лебедь плывет из вчерашнего дня а завтрашний день — мимо меня. Светел закат и прозрачна вода, каждому «нет» соответствует «да». Господи, мне возвращаться домой в полупомешанный город родной, где я хочу доверять и любить, но получаю в ответ: «может быть».

Ты ведь тоже, в сущности, одинок, несмотря на жену, собаку, дом в предместье мегаполиса... Знай, сверчок, свой шесток и благодари за то, что пока есть он.

Апрель. И я тебя люблю. В июле тоже, только меньше. И позабуду к декабрю, как распоследняя из женщин.

Это не я тебя прощаю, и это не голос мой, это ангел-хранитель, он за моей спиной. Обо мне радеет, ищет душу мою в золе, сокрушается: как я живу во зле.

Любовники в собрании гостей, особенно — в компании своей, где — все о всех, но ни ему, ни ей не надобно внимания друзей. Ни стол их не разделит, ни сосед стола меж ними нет, соседа — нет. И не просунешь лезвие ножа в зазор меж ними... Грань, стена, межа - в их словаре отсутствуют... А мы, на их костер глядящие из тьмы...

Здесь, на обратной стороне — любви? Луны? всё те же горы и моря, всё те же сны. На этой вечно теневой, где мы с тобой, звучат такие же слова, что и на той. И разницы особой нет, где свет, где тьма, и не от чего волком выть, сходить с ума, оттенки тонкие искать в простых словах, и краденые полчаса топить в слезах.

У нас была гражданская война, окраина горела и взрывалась. Огромная российская вина, на всех разложенная — небольшой казалась. Неважной то ж... Главнее было — жить сейчас, сегодня: не хватало денег, ушел любимый, кончили топить, а на дворе — мороз и понедельник.

Нож по стеклу пропоет, сгинет фонарь за окном. Ночь ледяная придет, накроет своим сукном. Снова не видно ни зги, проходит февраль впотьмах. И проникает в мозги маленький жалкий страх. Будто бы кто-то взял и, сверху накрыв тьмой, — Не рыпайся, — приказал, - а то придут за тобой.

Листок в подземном переходе, кленовый, с выпуклостью жил. Он не принадлежит природе уже. Он просто так лежит. Притормози свой бег прохожий, пока не хрустнул под ногой кленовый лист — такой несхожий с моей, твоей... ничьей? — судьбой.

Злой девчонке завидуют не за то, что красива или умна, а за то, что выбежит без пальто и крикнет в след: «Да пошел ты на...»

Промокло правое плечо, а левому — так горячо, когда под зонтиком вдвоем... Беседуя, одним путем, и даже под руку идем. И не могла пять лет назад надеяться дожить я до дня, в котором мы идем под зонтиком... Идем вдвоем...

Пусть никто от женщины не берет ни тепла, ни хлеба, ни даже — любви. Думаешь — свободен, а счет растет, и тебя когда-нибудь удивит. Вот она рыдает, кругом неправа, вот и ты стоишь, дурак дураком... Вся твоя свобода — слова, слова, плачущая женщина, остывший дом.

Счастье... Цепи ежедневные звенья: алая вишня, крыжовник зеленый. Может, совместная варка варенья больше, чем плач или сон разделенный... Может... Полжизни потрачено даром. Тихо пыхтит в неизвестном предместье наш самовар, отражающий пару, так никогда и не бывшую вместе.

Эти добрые медведи возле елки новогодней, эти старые мультфильмы: волки, зайцы, дед Мороз. Я — с насмешкою вчера лишь, с умилением — сегодня, ну а завтра, ну а завтра не сдержать мне будет слез.

Церкви полны народу, как перед войной, очереди в посольства — побег? исход? По телевизору очередной герой требует ящик водки и самолет

Спасибо августу, спасибо за яблоки в чужих садах, за то, что кто бы, с кем бы ни был - он возвращается сюда, где костерок чужой дымится, и голос незнакомой птицы звучит надрывно и тревожно, как будто всё еще возможно. Еще я вспомню поздний ужин и быстрый взгляд чужого мужа. Не знаю — что, но, может быть, придется что-нибудь решить. Это август. Ничего не выйдет. Знаешь ты и слишком знаю я...

Душа чужая может жить, как ей угодно. Свою же душу отпустить могу свободно.

Ты предал не женщину — Дом. Там лампа неярко горела, там шел разговор за столом и ночь незаметно летела со смехом и белым вином, с бессчетными чашками чая. С любовью? Не знала о том, и нынче — не знаю. Я знаю: коснется тепло души сопредельной — и снова поверю... Но примет ли Дом - чужого?

Как отрастают после стрижки волосы, посмотришь в зеркало — опять копна, так возвращается любовь — и льстивым голосом меня опять приветствует она. Что, шелапутная, набегавшись, намаявшись, опять пришла погреться у огня?.. Такой дорогой я уже ходила, такую стрижку я уже носила. Прости меня.

Завелась в мужской породе удивительная прыть: одну любят — к другой ходят, чтоб о первой говорить.

Я любила героя, слабака и зануду, я любила такое, что и помнить не буду.

Снег еще лежит по углам дворов, жизнь еще во лжи, но уже в трудах. Разгребает комья смерзшихся слов, принимает стыд, отгоняет страх.

Пора учиться расставаться, пока не поздно. Хотя давно уже не двадцать, но все же звезды доселе милостивы были... Сегодня ветер с утра поднялся, намекая — забудь о лете. Благодари судьбу за милость, за все, что тлело, и вспыхивало, разгораясь, но догорело.