Пьер Паоло Пазолини

Юное существо, только-только ступившее на путь любви, олицетворяет собою жизненность мира. Весь мир появляется вместе с ним; возникает и исчезает в разных обличиях. Что ни возьми, все остается нетронутым, и можешь обегать полгорода, но его уже не найдешь; свершилось, повторение — ритуал. Ничего не поделаешь, одиночество еще больше, коль скоро целые толпы ждут своей очереди: в самом деле, растет число навсегда ушедших, — уход — это бегство, — и завтрашний день нависает над нынешним днем долгом, уступкой желанию умереть.

Одиночество: нужно быть очень сильными, очень, чтобы любить одиночество; нужны крепкие ноги плюс исключительная выносливость; следует опасаться простуды, гриппа, ангины; не следует бояться похитителей или убийц; если случается шагать всю вторую половину дня, а то и весь вечер, нужно делать это, не замечая; присесть по дороге негде, в особенности зимой: ветер дует над мокрой травой, и камни среди помоек грязные и сырые; только одно утешение, вне всяких сомнений, — впереди еще долгий день и долгая ночь без обязанностей или малейших ограничений.

Я так отчаянно люблю жизнь, что это для меня не может кончиться плохо.

Кoнeчнo, случай России тяжелее не столько из-за строгости приговоров, сколько из-за того, что государство, вместо того, чтобы самоустраняться согласно великолепной идеологии Маркса, всё больше укрепляется — через бюрократию, милитаризм, полицию и т.д.

Любая формальная, то есть являющаяся официальным учреждением, религия, не только не обязательна для улучшения мира, а, наоборот, мешает ему.

Я думаю о коммунистах в гостиной то же самое, что думаю о гостиной. Дерьмо.

Умереть совершенно необходимо. Пока мы живы, нам недостает смысла, а язык нашей жизни (с помощью которого мы выражаем себя и потому придаем ему столь большое значение) непереводим: это хаос возможностей, это непрерывный поиск связей и смыслов. Смерть молниеносно монтирует нашу жизнь, она отбирает самые важные ее моменты (на которые больше не могут повлиять никакие новые, противоречащие или не соответствующие им поступки) и выстраивает их в некую последовательность, превращая наше продолжающееся, изменчивое и неясное, а значит, и не поддающееся языковому описанию настоящее в завершенное, устойчивое, ясное и, значит, вполне описуемое языковыми средствами (в рамках Общей Семиотики) прошедшее. Жизнь может выразить нас только благодаря смерти.

Или самовыразиться ценой смерти, или быть бессмертным, так и не выразив себя.