Пётр Андреевич Вяземский

Когда печали неотступной В тебе поднимется гроза И нехотя слезою крупной Твои увлАжнятся глаза, Я и в то время с наслажденьем, Еще внимательней, нежней, Любуюсь милым выраженьем Пригожей горести твоей.

Русь в кичке, в красной душегрейке, Она, как будто за сто лет, Живёт себе на Маросейке, И до Европы дела нет. Всё это так — и тем прекрасней! Разнообразье — красота: Быль жизни с своенравной басней; Здесь хлам, там свежая мечта.

Здесь чудо — барские палаты С гербом, где вписан знатный род; Вблизи на курьих ножках хаты И с огурцами огород. Поэзия с торговлей рядом; Ворвался Манчестер в Царьград, Паровики дымятся смрадом, — Рай неги и рабочий ад!

Твердят: ты с Азией Европа, Славянский и татарский Рим, И то, что зрелось до потопа, В тебе ещё и ныне зрим. В тебе и новый мир, и древний; В тебе пасут свои стада Патриархальные деревни У Патриаршего пруда.

Она — прекрасная минувших дней медаль. Довольно б, кажется с нее и славы этой; Но ей на старости прказ сердечных жаль И хочется быть вновь ходячею монетой.

Вопрос исусства для искусства Давно изношенный вопрос: Другие взгляды, мненья, чувства Дух современный в жизнь занес.

Что есть любовь к отечеству в нашем быту? Ненависть настоящего положения. В этой любви патриот может сказать с Жуковским: В любви я знал одни мученья.

Я думаю, моё дело не действие, а ощущение: меня надобно держать как комнатный термометр: он не может ни нагреть, ни освежить покоя, но никто скорее и вернее его не почувствует настоящей температуры.

Тот, который из тщеславия выказывает свою хитрость, похож на человека, искусно замаскированного, но из хвастовства показавшего себя без маски и опять её надевающего с надеждою обманывать.

Иные люди хороши на одно время, как календарь на такой-то год: переживши свой срок, переживают они и своё назначение. К ним можно после заглядывать для справок; но если вы будете руководствоваться ими, то вам придётся праздновать Пасху в Страстную пятницу.

Гораздо легче сокрушить миллион войска, чем переломить одно мнение.

— Иные боятся ума, — говорит NN — а я как-то всё больше боюсь глупости. Во-первых, она здоровеннее и оттого сильнее и смелее; во-вторых, чаще встречается. К тому же ум часто одинок, а глупости стоит только свистнуть, и к ней прибежит на помощь целая артель товарищей и однокашников.

Я никогда не позволил бы себе сыну своему сказать: «Угождай ближнему», а твердил бы: «Угождай совести!» Любовь к ближнему должна быть запечатлена в сердце; благоговейное уважение к совести — в правилах.

Для некоторых любить отечество — значит дорожить и гордиться Карамзиным, Жуковским, Пушкиным и тому подобными и подобным. Для других любить отечество — значит любить и держаться Бенкендорфа, Чернышева, Клейнмихеля и <подобное тому> прочих и прочего. Будто тот не любит отечество, кто скорбит о худых мерах правительства, а любит его тот, кто потворствует мыслью, совестью и действием всем глупостям и противозаконностям людей облечённых властью? Можно требовать повиновения, но нельзя требовать согласия.

Женское сердце — тёмная книга; как ни читай, ни перечитывай её в разных и многочисленных изданиях, а до всего не дочитаешься. Всё, кажется, идёт и читается просто, вдруг встретятся такие неожиданности, такие неправдоподобия, что разом срежет: становишься в тупик, и переворачиваются вверх дном все прежние испытания и нажитые сведения.

Вот вы и я: подобье розы милой, Цветете вы и чувством и красой; Я кипарис угрюмый и унылый, Воспитанный летами и грозой. И будет мне воспоминанье ваше, Подобно ей, свежо благоухать, При нем душе веселье будет краше, При нем душе отраднее страдать. Когда же вам сгрустнется, и случайно Средь ясных дней проглянет черный день, - Пускай мое воспоминанье тайно Вас осенит, как кипариса тень.

Сердца томная забота, Безымянная печаль! Я невольно жду чего-то, Мне чего-то смутно жаль. Не хочу и не умею Я развлечь свою хандру: Я хандру свою лелею, Как любви своей сестру. <...> Дети тайны и смиренья, Гости сердца моего Остаются без призренья И не просят ничего. Жертвы милого недуга, Им знакомого давно, Берегут они друг друга И горюют заодно. Их никто не приголубит, Их ничто не исцелит... Поглядишь: хандра все любит, А любовь всегда хандрит.

Сфинкс, не разгаданный до гроба, О нём и ныне спорят вновь; В любви его роптала злоба, А в злобе теплилась любовь. Дитя осьмнадцатого века, Его страстей он жертвой был: И презирал он человека, И человечество любил.

Мне не к лицу шутить, не по душе смеяться, Остаться должен я при немощи своей. Зачем, отжившему, живым мне притворяться? Болезненный мой смех всех слёз моих грустней.

За милой встречей вслед на жизненном пути Как часто близок день утрат и расставанья. И там, где молодость воскликнет: до свиданья! Там старость говорит печальное прости.

«Жаль, что я не выпивши, а то дал бы оплеуху этому мерзавцу», — говорил один оскорбленный, но трезвый мудрец.

Бесконечная Россия Словно вечность на земле! Едешь, едешь, едешь, едешь, Дни и версты нипочем! Тонут время и пространство В необъятности твоей. Степь широко на просторе Поперек и вдоль лежит, Словно огненное море Зноем пышет и палит. <...> Грустно! Но ты грусти этой Не порочь и не злословь: От неё в душе согретой Свято теплится любовь. Степи голые, немые, Всё же вам и песнь, и честь! Всё вы — матушка-Россия, Какова она ни есть!

Сравнил я страх со щукою. Кто любит ее, тот заводи в пруду, но знай, что она поглотит всю другую рыбу. Кто хочет страха, заводи его в сердце подвластного, но помни, что он поглотит все другие чувства.