Сергей Маркович Гандлевский

Как просто все: толпа в буфете, Пропеллер дрогнет голубой, - Так больше никогда на свете Мы не увидимся с тобой. Я сяду в рейсовый автобус. Царапнет небо самолёт - И под тобой огромный глобус Со школьным скрипом поплывёт.

До колючих седин доживу И тогда извлеку понемножку Сотни тысяч своих дежавю Из расколотой глиняной кошки.

Для чего мне на грубую память пришло Пасторальное детство в голубенькой майке? Сколько, Господи, разной воды утекло С изначальной поры коммунальной Можайки.

Смерть — одни утверждают, — сплошная ночь, А другие божатся, что Юрьев день.

Драли глотки за свободу слова - будто есть чего сказать. Но сонета 66-го не перекричать.

Ничего-то мы толком не знаем, Труса празднуем, горькую пьем, От волнения спички ломаем И посуду по слабости бьем, Обязуемся резать без лести Правду-матку как есть напрямик. Но стихи не орудие мести, А серебряной чести родник.

Не сменить ли пластинку? Но родина снится опять. Отираясь от нечего делать в вокзальном народе, Жду своей электрички, поскольку намерен сажать То ли яблоню, то ли крыжовник. Сентябрь на исходе. Снится мне, что мне снится, как еду по длинной стране Приспособить какую-то важную доску к сараю.

«Расцветали яблони и груши», - Звонко пела в кухне Линда Браун. Я хлебал портвейн, развесив уши. Это время было бравым. Я тогда рассчитывал на счастье, И поэтому всерьёз Я воспринимал свои несчастья - Помню, было много слёз. <...> Больше мне не баловаться чачей, Сдуру не шокировать народ. Молодость, она не хер собачий, Вспоминаешь — оторопь берет. <...> Не жалею, не зову, не плачу, Не кричу, не требую суда. Потому что так и не иначе Жизнь сложилась раз и навсегда.

Семь ноль-ноль. Пробуждается в аккурат трудодень, человеко-конь гужевой. Каждый сам по себе отопри свой ад, Словно дверцу шкафчика в душевой.