Уильям Вордсворт

Удовольствие расходится по миру, как маленькие дары, которые забирают те, кто их нашел.

К моей груди, сынок, прильни Губами нежными — они Как бы из сердца моего Вытягивают скорбь его. Покойся на груди моей, Ее ты пальчиками тронь: Дарует облегченье ей Твоя прохладная ладонь. Твоя рука свежа, легка, Как дуновенье ветерка.

Его ж уж нет! Бедняжка умер рано, Лет девяти он сверстников оставил. О, как прекрасна тихая долина, Где он родился! Вся плющом увита, Висит со скал над сельской школой церковь. И если мне случится в летний вечер Идти через кладбище, я готов Там целый час стоять с глубокой думой Над тихою могилой, где он спит.

«Но если брат с сестрой в раю, - Вскричал я, — сколько ж вас?» Она в ответ на речь мою: «Нас семеро сейчас!» «Их нет, увы! Они мертвы! На небесах их дом!» Она ж по-прежнему: «Нас семь!» - Меня не слушая совсем, Стояла на своем.

Я встретил девочку, идя Дорогой полевой. «Мне восемь», — молвило дитя С кудрявой головой. Одежда жалкая на ней И диковатый вид. Но милый взгляд ее очей Был кроток и открыт. «А сколько братьев и сестер В твоей семье, мой свет?» Бросая удивленный взор, «Нас семь», — дала ответ.

Он счастия искал, свободы, мира; Затем что в нашем счастьи — ощущение Центральное есть мир. Ему хотелось видеть постоянство, Что было, есть и будет бесконечно, Себе такой награды он искал. И что другое было твердой скрепой Для братства, что воздвигло монастырь, Высоко на скале, — приют воздушный, - Или в уединения долины, - Что привлекло их всех из дальних мест, Содружеством их сливши неразрывным? - Инстинкт успокоения всемирный, Желанье подтвержденного покоя, Внутри и вне; возвышенность, смиренность; Жизнь, где воспоминанье и надежда Слились в одно и где земля спокойна, Где лик ее меняется едва Работой рук для нужд неприхотливых Иль силою круговращенья года, Где царствует бессмертная Душа, В согласии с своим законом ясным, И небо для услады созерцанья Открыто в невозбранной тишине.

Забуду ль час, когда отец, молясь, Глядел с холма на шпиль поверх ветвей, Где с колокольни музыка лилась В день их венчанья с матерью моей? Как верил он, что будет рядом с ней Покоиться в земле своей родной! Я ж не могла молиться: средь полей, Сквозь слезы, что из глаз текли рекой, Я видела наш дом — уже чужой. Я там дружила с юношей одним, Которого, как брата, с давних пор Я полюбила: мы играли с ним И песни пели средь зеленых гор. А повзрослев, друг другу нежный взор Дарили мы в залог иных наград. Мы завели о свадьбе разговор. Мне грезился венчальный наш обряд И белый подвенечный мой наряд. Но друг уехал в дальний край от нас У городских учиться мастеров. О, сколько было слез в прощальный час, И пылких клятв, и незабвенных слов! - С отцом мы под его явились кров. Я плакала, упав к нему на грудь. Он клялся, что в беде меня готов Любить, как в счастье. Долгим был наш путь. Отец мой вновь спокойно мог уснуть.

Струись же до скончанья лет, О Темза, в блеске нежных волн, Чтоб здесь мечтал другой поэт, Как я, видений чудных полн! Теки, прекрасная река, Покуда тем же плавным ходом И души наши на века Не уплывут, подобно водам. Нет, будь такою до конца, Как ты сейчас явилась мне, Затем что светлый дух певца В твоей сияет глубине! Сей дух благословил того, Кто, сам нуждаясь в утешенье, Оплакал брата своего Последней песней сожаленья.

Среди нехоженых дорог, Где ключ студеный бил, Ее узнать никто не мог И мало кто любил. Фиалка пряталась в лесах, Под камнем чуть видна. Звезда мерцала в небесах Одна, всегда одна.

Ненастной ночью, едучи домой, Я вижу вдруг зеленый луч у пня. Гляжу, светляк! Вот радость, Боже мой! Обрадованный, спрыгнул я с коня. Я положил жучка на мокрый лист И взял с собой в ненастье, в ночь его. Он был все так же зелен и лучист, Светил — и не боялся ничего.

Без конца моя дорога, Цель все так же впереди, И кочевника тревога День и ночь в моей груди.

Мудрость многократно ближе к нам, когда мы склоняемся в смирении, чем когда парим в облаках.

Я слышу твой двухзвучный стон, Здесь лежа на траве; Вблизи, вдали — повсюду он В воздушной синеве. Долинам весть приносит он О солнце, о цветах, А мне — волшебный сладкий сон О прошлых чудных днях.

Книги — особый мир, чистый, добрый, среди которого мы можем жить и быть счастливыми.

Добродетели, утешающие, целящие и дарующие блаженство, стелются в ногах у человека, как цветы.

Тщеславие, без сомнения, принесло гораздо больше пользы цивилизации, чем скромность.

Ты все молчишь! Как быстро отцвела Твоя любовь, не выдержав дыханья Разлуки, растоптав воспоминанья, Отвергла долг и дар свой отняла. Но в горький плен мой разум ты взяла, Тебе служить — иного нет желанья! И хоть сожгла ты прошлое дотла, Душа, как нищий, просит подаянья.

Господень мир, его мы всюду зрим, И смерть придет, копи или расходуй. А в нас так мало общего с природой, В наш подлый век мы заняты иным.

К чужим, в далёкие края Заброшенный судьбой, Не знал я, родина моя, Как связан я с тобой. Теперь очнулся я от сна И не покину вновь Тебя, родная сторона - Последняя любовь. В твоих горах ютился дом. Там девушка жила. Перед родимым очагом Твой лен она пряла. Твой день ласкал, твой мрак скрывал Её зеленый сад. И по твоим холмам блуждал Её прощальный взгляд.

Лучшая часть жизни праведного человека — это его небольшие, безымянные и всеми позабытые поступки, вызванные любовью и добротой.

Когда суетный мир надолго отрывает нас от лучшего, что в нас есть, когда заботы невыносимы, а удовольствия в тягость, — каким милым и приятным бывает одиночество!