Земфира Рамазанова

Выскажу мнение. Гречка — очень плохо. Ужасные голос и внешность. Воспринимать сложно — петь не умеет, тексты не убеждают, ну и очень некрасивая. Монеточка — отличные тексты! Нормально выглядит в отличие от Гречки. Но голос — омерзительный. Вокальный тембр — тот же инструмент. Если он приятен, можно петь всякую чушь. Пример: Жанна Агузарова. Удачи обеим.

О человеке стоит судить по его делам. В моем случае – по песням. Я потому так за них сражаюсь. Потому что мои песни – мой самый точный портрет.

Несчастная любовь очень питательна. Больше, чем взаимная. Об этом вообще нельзя говорить вслух, но я об этом пою.

Я влюбляюсь в талант, не в красоту. В зерно, в ядро, но отнюдь не в оболочку.

Я – нечто противоположное определению «гламурное», потому что я не формалист. А термин «гламур» предполагает какую-то идеальную форму.

Лучшие песни – те, которые ты написал за пять минут.

Я не революционер. У некоторых есть такая гражданская позиция — готовность и стремление лезть на баррикады. Я за революцию внутри. Не люблю массовые скопления, поэтому мне сложно публично к чему-либо примкнуть. При этом у меня может быть позиция, и я могу её выразить — на концерте высказаться, например.

Красавчики, они редко бывают злыми и закомплексованными, они относятся к миру проще, легче. Ну и, в принципе, мне больше нравится смотреть на красивых людей – что здесь дурного?

Если бы вы знали, как больно мне ошибаться.

Музыка — это же... Это коммуникатор мощнейший, соединяющий вообще всё: людей, время, события.

Конфликты провоцирую редко, но человек я тяжелый. Могу развернуться и больше никогда не прийти. Решение меняю очень редко.

У нас ломалось всё: аппаратура, инструменты, комбики... А люди не ломаются.

Независимость — это прикольно. Тяжело и прикольно. Это то, за что стоит побороться.

Терпение — вот что я хотела бы в себе воспитать. Хотя мне иногда кажется, что я очень терпелива. То есть, если мне что-то очень нужно, я буду долго терпеть. А вот сиюминутному терпению не мешало бы научиться.

Возможно я не самый покладистый артист, но другого у вас нет.

Не люблю, когда люди собираются в кучу, не люблю большие компании. Мне кажется, что самая совершенная форма общения — это диалог. А стремление примкнуть к толпе — это от недостатка самих себя.

Мне кажется, что нашим людям, и мне в их числе, страдать нравится больше, чем радоваться. Радость вообще быстротечна, а страдание крепче цепляет. Крючки у него поострее.

Если я влюбляюсь — значит, за что-то. И потом очень тяжело отказаться от этого в пользу другого человека. Вот это я называю однолюбством. Но, конечно, не на всю жизнь, проецировать себя на 25 лет вперед — глупо.

Я не выношу панибратства, грубых манер. У меня сложившееся мироощущение, и своих принципов я стараюсь придерживаться. Если в этом выражается своенравие, то тогда да. Может быть, это излишняя прямота. Еще я очень обидчива.

В том, что касается внешних проявлений, то я человек резкий и делю мир на черное и белое. Это прием такой, ведь контрасты виднее. А внутри у меня существует целая гамма оттенков. Но это знают немногие — я ведь близко общаюсь с очень ограниченным кругом людей.

Я очень много думаю. Иногда хочется, чтобы у меня просто отлетели все мозги.

У меня редко, но случаются приступы: я вдруг беру телефон, прохожусь по всему списку (а у меня большой достаточно список: 200, по-моему, номеров), и где-то на букве «ю» я думаю: «Боже, позвонить же некому». Есть приятели, знакомые, но люди, которым бы я, например, позвонила в три часа ночи и стала выть в трубку, — таких нет. Те, кто звонят в три часа ночи – конечно же, я их выслушиваю. Я считаю себя человеком тактичным и воспитанным, несмотря ни на что (несмотря на все газетные заметки), и я выслушиваю, да. И потом, все же у них какие-то веские причины, если они звонят в три часа ночи.