Анна Гольц (Хохлова)

А дождь топил, топил пороги, И под ногами плыл асфальт. Слова в толпе теряли слоги, В глазах людей смеялся май. Дождь заливал их звездолеты, Стекал по крышам на авто. И кружка тыквенного меда Смотрела, бедная, в окно. А дождь топил, топил дороги, И растворялся пепел в нем. Так на детей кричали Боги, За то, что те не спали днем. Дождь провожал меня до дома, И заводил в сырой подъезд: Там все с утра казалось новым, И незначительным на вес. Дождь умирал и был повсюду, С убогих лиц смывал он грим, А город превращался в груду Камней, напоминавших Рим. Два партизана шли под крышей, На вид по восемь где-то лет. И было даже мертвым слышно, Как папа им кричал вослед.

Я хотел бы о многом сейчас сказать, И встречать Новый год по привычке. Только ходят раз в сутки к тебе поезда, И, к несчастью, стоят электрички.

Ушел июнь, горит тропа созвездий, Дела отложены еще раз на «потом». К тебе спешу я в коммунальный дом, На чашку чая: выбритый и трезвый. А в небе черном то и дело страшный гром, А в голове неразрешенных споров много: Мне этой ночью стало стыдно перед Богом, Ведь я не раз пренебрегал чужим добром. Теперь бегу, не чувствуя двух ног, В руке торчат ключи от новой «Лады». И небу светлому глаза уже не рады, Из-за того, что я кому-то не помог.

Ты покидаешь город сквозь слезы и грусть, Видно в окно как «принцессы» стоят на трассе. Все, что теряет со временем цвет и массу, Не поменяет состав и начальный вкус. Мы – чужаки. И планета нам – дом на время, Стол для обеда и пища для всех гостей. Самое сложное в доме – проснуться в семь, Чтобы весь день бороться с недетской ленью. Прыгнешь в трамвай, улыбаясь, сорвешь билет. Вкус табака приземлится в тебе и с хрустом Ляжет в том месте, где вечно тепло и пусто, Только мерцает что-то на глубине.

Если тебе уже тридцать пять, А жены даже нет «в проекции», Не спеши на нее «плевать» — Еще будет не раз хотеться.

Увижу его под крышей, в невыглаженной рубашке. Он стал одиноким дядей и, кажется, только пил... Ты сделай, Господи, правда, как было уже однажды. Ему ведь не хватит время, и может быть, даже сил!

Не плачь, мой свет, и это когда-то кончится... Забудь все уроки химии и истории. Вы если встретитесь, спроси у его Высочества: Когда уже потеплеет на юге море?

В газетах пишут о президенте, да о вакцинах... Зеленым шрифтом сияют займы для работяг. В России иметь не модно березу с сыном, Моднее, когда ты куришь «Альянс» в затяг.

Что может быть тише, чем это утро в субботний сочельник? Умей понять, ты навечно мертв, если ты — ничейный.

Поспеши, город снова остыл. И родители ждут, не тревожась. Если вводят иголку под кожу, То выбрасывают в кусты. Если хочешь все время расти, Не пытайся казаться моложе. Поспеши, пока есть «я и ты», Пока улицы рады прохожим, Пока дети мечтают в окошке Повидать разводные мосты. Поспеши, чтобы завтра найти Путь туда, где хоронят не лежа.

Хорошо, если тебя ждут, пока ты копаешься в себе.

Читаю вслух, допивая кофе. Устал от снега холодный май. Я помню с детства, что если плохо, То выйди к морю, и погуляй. Мы были, может быть, неразлучны. Как птицы гордо стремились ввысь. Ты помнишь с детства, что если скучно, То выйди к людям, и улыбнись.

Сколько жизней у нас? Сколько времени? Мы так быстро идем, точно склеены. Сколько стуков в окно, откровений в них Меня крепко держали за кисть? Помнишь зиму с пургой, да метелями? Мы сидели у печки неделями... А сестренка мне, дура, не верила: Я писала письмо, в нем про жизнь. Помнишь, милый, как лежа под деревом, В сапогах, и с оранжевым веером, Я клялась, раза три, под давлением Холодов, что спущусь таки вниз. Ты молчал. Это были сомнения. Веер плавал в болоте со змеями. И не то чтобы плохо, но бременем Мы на целый январь увлеклись.

Долго бродить, когда небо уже уснуло, И протестуя, псы убежали в дом... Дай-ка, достану из сумочки записную. Я без нее дождусь, но с большим трудом.

Пока мы дружно сидим в темницах, На мешочках с горохом. Страна очень бурно Обсуждает своё поражение, Стоит ли с ним мириться, Как же нам дальше обогащаться, В том числе, и культурно!

В теле не только стесняются звери, но и сложно передвигаться.

Я был везде, где воздух несоленый, Где нету моря, скисшего в лесах; Но спину не согнуть от адской боли Когда в палату спрячут поневоле У незнакомых женщин на глазах.

Сырой асфальт блестит на солнцепёке, Ему бы к вечеру да полностью остыть. И кажется мой путь таким нелегким: Единовременно и полным, и пустым.

И в пути от дачи до метро Мы спешим, друзья, к подножию Рая. Очевидно, верим только в то, Что за этой жизнью следует другая.