Мила Вальс

У боли своя мелодия. На неё слетаются вьюрки. У некоторых зрителей глаза прожектором. Освещают место, где должна быть ты.

Роняя слезу, умудрялась являть ее последней каплей в бокале.

Встала на чашу весов. Поднялааась!

Цветок в петле отвлекает внимание от галстука, затягивающего молчание на шее.

Людоедство заложено в людях. В детстве они грызут себе ногти. Повзрослев — съедают друг другу мозги.

Вселенская усталость — когда засыпаешь в кресле у дантиста.

Залетев в сердце бабочкой, уползла с извилин гусеницей.

Лариска грустно провожала с берега утопающий корабль, сжимая розовыми лапками стальные прутья клетки.

Бороться надо не за чувства, а за время, — хрустальные глаза блестели, — Она таится за вашей спиной. Не оборачивайтесь.

Смерчем пролетевшие над цветами бабочки, оставили после себя обугленное поле: «КТО ТЫ, ЦВЕТОК ИЛИ БАБОЧКА?»

Не нуждались. Не были должны. Не боялись потерь и не давали обещаний дальше следующего влажного поцелуя. Наши головы не украшали такиe венки, как мораль, ответственность, быт.

Если есть душа, то она в этом участвует. Потому как, вселяясь в тебя, достигаю рая. Рая не с яблочными деревьями. А с чистым сознанием. Лишенным будничной паутины. Чистый лист. На котором можно писать новую жизнь.

Неслышный трепет в их сердцах В одних небесные просторы, В других холодный мрак Роднит обеих соль в глазах.

Агат, несмотря на свой тусклый цвет, Настя доставала часто. Его форма напоминала нераскрывшийся березовый лист. Она водила им по своим хрупким ладоням, будто пыталась свести оборванные, слабо начертанные линии.

Бушует боль в храме забытом И дробит таинство ночей. Не оправдать своих попыток, Стать светом неродных очей.

У любви два крыла. У падения один якорь. У одиночества три пары ног.

Куда уходят ангелы, когда стрела Купидона попадает в сердце, начиненное взрывчаткой?

Месть подняла так высоко, что стало обидно за плохую видимость.

Гордость её напоминала распятие Христа. Все поклоняются, а он устал и слезть не может.