Станислав Столичный

Любовь — вино, и пить, и петь, в ней может всякое случиться. Можно приятно захмелеть, А можно вовсе отравиться…

Как легко дышится после дождя. Всей больной грудью — вдох! Я попросил свою боль обождать, не заставать врасплох... Мир ощущается всем естеством, когда его воздух свеж. В лужах — незримое с детством родство, в ветре — есть шёпот надежд. Мир многогранен, красив и чист, как бы не маялся ты... Что соловьиный чарующий свист, что полевые цветы. Смерть — перманентна, она — навсегда. Жизнь — словно Божий алмаз. Держи же сильнее, не отпускай счастье, что здесь и сейчас!

Прошлое вечно осколком режет память и рушит сон. Я нашёл нас вчера на полке, в плоском виде цветущим днём. Сзади тусклое вечное «Kodak». Подпись ручкой «Дзержинский карьер». Этот мир детства и фотоплёнок — вековой между нами барьер. В каждом фото, подобном этой: меркнет солнце ли, брезжит рассвет, Улыбаются вечные дети, что убиты течением лет…

Память душила не спящую совесть, кашель пронзил тишину… На пол упала потёртая повесть, за новым вдохом — к окну… Меланхолические мотивы множили чувство вины. Как объяснить, что мы неделимы, при этом — разделены?!

Снова склеить себя по кусочкам — не наука, бывало не раз. Мне привычно, «распятым на строчках», воспевать синеву твоих глаз. Сны уже не коробят душу, и смеюсь до дрожания стен. Я испил море грусти, а сушу подмету для твоих колен.

Я узнавал, время лечит лишь мнительных. Тех, кто придумал, «что жить не сможет». Их, как итог, что не удивительно, старые чувства потом не тревожат. Есть ещё те, кто любил «хронически». Кто однолюб и болел без прикрас. Тех «доктор-время» не лечит, фактически. Их «лечит» смерть, вместе с чувствами, враз!

Голос в трубке. Замерло сердце. Чувства, оказывается, живые. Так громко скрипнула прошлого дверца, что рухнули гордости часовые.

Ни пылкие девы, ни выпивки литр, ни что так не грело, как бабушкин свитер…