Виктория Роа

Быть свободным и любить – табу нашего современного общества.

Мне хотелось бы сжать ее тело в своих руках, и просто водить ладонями по этой нежной коже, но как это возможно? Я, наверное, сошла с ума, если хочу видеть ее другой.

У меня просто нет возможности обнимать другую женщину, как это делают мужчины за роскошную талию, и прикасаться губами по шее, чтобы ветер обдувал мокрую полоску слюны. Это только мечта. Это только одержимость.

Для жестких людей характерна нежность.

Кто захочет жить в этом городе добровольно? Кто захочет смотреть на тех, кто отрывает голову от липкого стола, чтобы заказать себе очередную бутылку гадкого пойла, и снова впасть в пьяную спячку до следующего пробуждения. Кто захочет показывать детям то, что творится вокруг, когда если шанс сбежать?

Я направляюсь в место, которое окрестила местная шпана «Дом девичьих слез». Это бывший бар, куда теперь скидывают людской шлак, где можно повстречать хорошеньких девочек, и откровенно, потрёпанных жизнью женщин, что так любят напрашиваться на дешевое пойло, под которое будет трепать языком о нелегкой жизни, и о том, что им приходится зарабатывать телом для какого-то местного офицера, что поставил задачу своего золочения, как императора, вождя, предводителя, и отца. И эта дамочка, что вальяжно станет прикуривать несвежую сигарету, серьезно думает, что есть такие люди, которых жизнь еще не потрепала.

Жить в этом городе в злосчастные сороковые – добровольная каторга. Эшафот, на который ты идешь сам, и при этом, совсем не боишься того, что ждет тебя завтра. Можно сбежать. Можно скрыться. Можно просто забыться. Можно смешаться с потухшими вокруг людьми, и превратиться в серую массу, чтобы стать просто незаметным для власти, для ночных охотников, что ведут свою войну с теми, кто против нее. Жить здесь в это время – отсутствие силы воли, возможности, чтобы почувствовать новый воздух.

Дождю все равно на тебя, и на то, что случится после. Ему все равно на твой кашель, на твой давно не излечимый бронхит, и хрипы. Он просто льет.

Город в дождь вымирает.

Все потухло. Потухший город. Серость неба, что раньше было чистым, голубым, сейчас напоминает больше небо прокаженного курильщика, что заснул со своей самодельной сигаретой во рту и пустил дыма так, что большинство людей просто погибло при пожаре, задохнулись удушающим дымом, что так любят называть воздухом. Серое, тоскливое небо, заполненное тяжелыми тучами, из которых вот-вот, и польет проливной дождь, а ты снова окажешься на улице без зонта, и лишь задрав воротник своего пальто, будешь укрываться от этих жестких капель, от этого небесного плача.

Любой нормальный человек, который оказался бы на моем месте, то поступил бы логично и попытался сообразить, где находится дорога домой в город. Впрочем, любой нормальный человек никогда бы не отправился отдыхать с продюсером, которому ты не понравилась за город. Почему же я все время чего-то ждала? Ведь этот ядерный взрыв можно было предвидеть, но розовые очки просто не смогли дать мне шанс увидеть эту подлость.

И если вернуться к моей прошлой теории, то все было предрешено судьбой. Вот такой вот хреновенькой, но судьбой. Если так подумать, то кроме моего морального убийства ничего больше не произошло. Душевные раны можно заштопать, а потом отомстить. Пойду ли я на убийство? Увы, я слишком мягкотелая для этого, а вот напомнить о себе я смогу. Буду сниться ему в страшных кошмарах, и отрезать ему каждый раз яйца, пока он не упадет мне в ноги в слезах. Ничего. Что не делается, все к лучшему.

Как я только могла подумать, что смогу понравиться ему, как исполнительница песен? Все это было лишь предлогом, чтобы затащить меня в койку. Сейчас я начинаю понимать, что взрослые мужчины, которые вступили в брак до своего сорокалетия, просто не могут быть хорошими мужчинами. Это словно доказывает всю их сущность. Все отношение к таким, как я. Любая молоденькая девочка должна просто дать ему это. Это…секс.

Это ужас в реальности несбывшейся мечты обычной девочки. Как русалочка обожглась своей любовью, так и я таю от пламени боли, превращаясь в морскую пену.

Почему-то я подумала, что если бы я жила в конце двадцатого века где-то в старой Америке, то скорее всего стала бы той самой героиней, которая прилежная ученица, сидит с детьми во время праздников и вокруг которой в фильмах обычно происходят самые яркие события. Если так подумать, то я достойна, чтобы стать главной героиней любого произведения, фильма или же сериала. В конце концов, ведь самые невзрачные – самые интересные.

Стыд. Смущение и безжалостный страх одолел меня изнутри, и чувствуя каждым кусочком своего тела, как начинает хрипеть голос, я начала осознавать, что слишком много на себя взяла, когда всего лишь нужно было прекратить витать в своих безобразных мечтах.

Наверное, страх это естественное чувство, которое может либо остановить человека перед своей целью, либо заставить сделать шаг в бездну. Бездну, в которую он будет падать больно до слез, понимая, что стоило ему протянуть руку к небу, и он дотянулся бы до звезд.

Да, богатая невеста должна была бы стать мне дорогой в высший свет, где ее чопорный отец научил меня закусывать терпкое вино горьким сыром, и моя потенциальная жена висла на шее, игриво улыбалась и буквально облизывала бы мне щеку в знак своей невообразимой любви, но только все это было не по мне.

Обнимая ее дрожащее тело, я думал о том, что все равно люблю ее. Это странно, ведь истерики разрушают брак, да и кому понравится каждый Божий день оправдываться за то, что ты дышишь? Я согласен с теми, кто считает это ненормальным, но только за три года брака с этой женщиной, моя любовь стала только сильнее. Истерики? Черт с ними. Если это помогает ей почувствовать себе лучше. Пусть. Доходит до рукоприкладства? И что? Я не маленький ребенок, чтобы пугаться побоев, а уж тем более от женщины. Что может сделать хрупкая женщина мужчине, какой бы он не был? Какова цена моему браку? Самая высокая. Лишь в объятьях этой женщины я становлюсь собой. Лишь в ее руках я чувствую, что живой.

Я чувствовала себя хищницей, которую так и пытались загнать в угол. Угрожая ярким пламенем огня, тыча острые концы копья и всячески пытаясь меня сломить. Все вокруг бесило. Все раздражало, но только вот было странно, что, не смотря на этот брык моего супруга, я не стала любить его меньше. В конце концов, пусть пробует. Только вот эту войну я ему не уступлю. Впрочем, я уверена, что белого флага и признания собственного поражения, он как раз-таки от меня и не ждет. Меня вообще всегда забавляли такие противостояния, но больше мне интересен исход этого эпичного противостояния. Вот и встретился Наполеон с Александром на поле битвы, да только в этот раз не быть проигрышу.

Это здорово с той самой стороны, что помимо шикарного любовника, самого нежного мужа и просто надежного, преданного друга он может быть одним из самых верных врагов, долгоиграющим конкурентом. Он умеет играть со мной в те самые политические игры, каких не хватает обычным людям, чья жизнь с политикой-то и не связана, но сейчас, в моих интересах создать коалицию против этого самодовольного парня (пометочка, моего мужчины), и окружить свою сторону поля боя верными людьми. Ставить подножки ему я не стану, это не в моих интересах, и я за честную игру, но вот сразиться с сильным противником ему позволю.

И несмотря на все это, я с точностью знал лишь две вещи: она самая лучшая женщина из всех, кого сотворили высшие силы, и что я безмерно, безгранично люблю ее.

Ее хотелось просто слушать, когда она говорит, и безропотно внимать каждому слову, но, когда эта сердобольная девица забывалась в наплыве собственной власти, то мне, как ее мужу, приходилось устраивать ей выносливый ирландский танец высокотоного общения, в котором она несколько уставала, и уступала некоторые нюансы мне, чему я был невероятно счастлив. Ей вообще было трудно понять, когда она перегибает грань между добром и навязчивым добром, и тем сильнее вгоняла меня в то положение, когда я, как мужчина, должен был бы помочь ей успокоить пылкий нрав, но почему-то, я больше становился ветром для пожара в режим ЧС, а не водой. А если водой, то обязательно жидкостью для розжига. Но я люблю эту женщину, даже сейчас, когда настроен, сломать ее «розовые очки».

Разве политики или чиновники спасали народ в периоды смутных времен? Народ был спасен выходцами из народа же.

Она смотрела на меня глазами полные слез, и выглядела безобидно, но стоило мне сказать что-то, что совершенно не роднилось с ее мнение, как лживая доверчивость медведя разрывала меня на куски.