Александр Дюма

Сначала надо победить, а после войны будет и совет.

Счастье любимой женщины, когда это счастье подарено ей соперником,— пытка для того, кто ревнив.

…человек честный, пусть он наш враг, но он стоит в тысячу раз больше, чем какой-нибудь подлый угодник.

— Когда? — В девять. — Это слишком рано. — Для друзей это безразлично, если враги обидятся, тем лучше.

Простить — не значит забыть.

Он считал, что если ему суждено упасть, то он должен упасть с такой высоты, чтобы его падение раздавило кого-нибудь из его врагов.

Терпеливое сердце необыкновенно мужественно, кроткий дух уверен в себе.

Улыбка – это покрывало, которым закрывается сердце, чтобы лгать…

Будущее принадлежит Богу, настоящее нам, а прошедшее ничтожеству.

Итак, кардинал пользовался всеобщим уважением, ибо нередко случается, что когда чья-либо жизненная удача начинает расти, она обретает притягательную силу и, словно все ее атомы снабжены щупальцами, заставляет счастье других людей становиться своим сателлитом. По этой причине кардиналу придавали еще больший блеск и славное имя его отца, и недавнее неслыханное возвышение его брата Анна. К тому же он неуклонно следовал мудрому правилу скрывать от всех свою жизнь, выставляя напоказ свой ум.

Король, поддержанный Господом, воистину больше, чем человек.

– ... Ведь эта Фландрия в самом деле прекрасная страна. – Не слишком прекрасная, брат, не слишком! – О, я говорю о стране, какой её создал господь, а не о людях, – они-то всегда портят его творения.

Властители всегда требуют не того, что заслужили, а того, что, по их мнению, им следует по их положению.

Идеи не умирают, ваше величество, они порою дремлют, но они просыпаются еще более сильными, чем были до сна.

Что для меня смерть? Чуть больше покоя, чуть больше тишины. Нет, мне не жаль жизни, я сожалею о крушении моих замыслов, так медленно зревших, так тщательно воздвигавшихся.

Быть может, в моём позоре все-таки больше чести, чем в твоём показном блеске!

Человек — самое эгоистичное из всех животных, самое себялюбивое из всех живых созданий!

Пусть они спят, если им спится, пусть чахнут от бессонницы, если совесть их мучает, а сами, бога ради, спите спокойно, благо у вас совесть чиста.

А я люблю, когда меня хорошо принимают, — приветливые лица не так уродливы.

Когда я это скажу, когда увидят, что я говорю это с отчаянием и слезами в сердце, кто мне ответит: «вы не правы»! Кто мне помешает перестать быть несчастнейшим из несчастных?

Берегитесь, повторяю вам в третий раз! Ваша власть надо мной меня пугает; берегитесь значения ваших слов, глаза мои оживают, и сердце воскресает; берегитесь, ибо я готов поверить в сверхъестественное!

Не бойтесь, я так запрячу своё горе в глубине сердца, я сделаю его таким далеким, таким тайным, что вам даже не придётся ему соболезновать.

Уверенность в будущем наполняла его некоторой гордостью.

Генрих, вздыхая, вернулся в свою опочивальню и, за неимением других собеседников, принялся горько жаловаться своей борзой Нарциссу на злосчастную судьбу королей, которые могут узнать истину, только если они за неё заплатят.

Король превосходит своих подданных только на высоту своей короны, а когда у тебя голова не покрыта, поверь мне, Генрих, ты такого же роста, как и все остальные люди, и даже пониже кое-кого из них.