Анатолий Мариенгоф

Даже грязными, как торговок Подолы Люди, люблю вас. Что нам, мучительно-нездоровым Теперь — Чистота глаз Савонаролы, Изжога Благочестия И лести, Давида псалмы, Когда от Бога Отрезаны мы, Как купоны от серии.

Ночь, как слеза, вытекла из огромного глаза И на крыши сползла по ресницам. Встала печаль, как Лазарь, И побежала на улицы рыдать и виниться. Кидалась на шеи — и все шарахались И кричали: безумная! И в барабанные перепонки вопами страха Били, как в звенящие бубны.

На каторгу пусть приведет нас дружба, Закованная в цепи песни. О день серебряный, Наполнив века жбан, За край переплесни. Меня всосут водопроводов рты, Колодези рязанских сел — тебя. Когда откроются ворота Наших книг, Певуче петли ритмов проскрипят. И будет два пути для поколений: Как табуны пройдут покорно строфы По золотым следам Мариенгофа И там, где, оседлав, как жеребенка, месяц, Со свистом проскакал Есенин.

Твердь, твердь за вихры зыбим, Святость хлещем свистящей нагайкой И хилое тело Христа на дыбе Вздыбливаем в Чрезвычайке. Что же, что же, прощай нам, грешным, Спасай, как на Голгофе разбойника,— Кровь Твою, кровь бешено Выплескиваем, как воду из рукомойника. Кричу: «Мария, Мария, кого вынашивала! — Пыль бы у ног твоих целовал за аборт!..» Зато теперь: на распеленутой земле нашей Только Я — человек горд.

Сказка, присказка, быль, Небыль. Не знаю... Неугомонные Тильтиль и Митиль — Ищем любовь: «Там, там — вон На верхушках осин, сосен!» А она, небось, Красноперая Давным-давно улетела в озера Далекого неба.

Я пришел к тебе, древнее вече, Темный люд разбудил медным гудом, Бросил зов, как собакам печень, Во имя красного чуда. Назови же меня посадником, Дай право казнить и миловать. Иль других не владею ладней Словом, мечом и вилами? Застонет народ чистый От суда моего правого — С вами вместе пойдем на приступ Московии златоглавой. Затопим боярьей кровью Погреба с добром и подвалы, Ушкуйничать поплывем на низовья И Волги и к гребням Урала. Я и сам из темного люда, Аль не сажень косая — плечи? Я зову колокольным гудом За собой тебя, древнее вече.

«Эй, человек!...» И человек летит со счетом. И человеку платит этот век С широкой щедростью из пулемета.

Жизнь пробежав с горы на лыжах, Нехитрый понял я закон: Чем ближе человек к животному, чем ближе, - Тем и счастливей, бедный он.

Эй, человек, это ты звучишь гордо? И в морду! в морду! в морду!

Утихни, друг. Прохладен чай в стакане. Осыпалась заря, как августовский тополь. Сегодня гребень в волосах - Что распоясанные кони, А завтра седина, как снеговая пыль. Безлюбье и любовь истлели в очаге. Лети по ветру стихотворный пепел! Я голову — крылом балтийской чайки На острые колени Положу тебе. На дне зрачков ритмическая мудрость - Так якоря лежат В оглохших водоёмах, Прохладный чай (и золотой, как мы) Качает в облаках сентябрьское утро.

Есенин говорил: — Ничего, Толя, всё образуется. Прошла жизнь, и ничего не образовалось.

Мне 40 лет. Несколько дней тому назад в Летнем саду шустроглазая девочка лет четырёх, дёрнув свою мать за рукав, сказала: «Смотри, смотри, мама, у этого старого дяди такая же шапка, как у нашего папы». Детская ручонка в пушистой варежке явно показывала на меня... Старый дядя! А? Старый дядя!... И я огорчился на добрые четверть часа. А сегодня в комиссионном магазине, что неподалёку от Генерального штаба, совсем белая старушка в ветхой плюшевой ротонде назвала меня «молодым человеком». И я от Адмиралтейства до угла Литейного, ныне проспекта Володарского, шёл с блаженно-идиотской улыбкой поперёк лица. О, какой мучительный возраст! Мучительный своей двойной близостью — к молодости, которая недостижима, и к старости, которая неизбежна.

Силы такой не найти, которая б вытрясла из россиян губительную склонность к искусствам — ни тифозная вошь, ни уездные кисельные грязи по щиколотку, ни бессортирье, ни война, ни революция, ни пустое брюхо, ни протёртые на локтях рукавишки. Можно сказать, тонкие натуры.

Каждый наш день — новая глава Библии. Каждая страница тысячам поколений будет Великой Мы те, о которых скажут: — Счастливцы в 1917 году жили. А вы все еще вопите: погибли! Все еще расточаете хныки! Глупые головы, Разве вчерашнее не раздавлено, как голубь Автомобилем, Бешено выпрыгнувшим из гаража?!

А ну вас, братцы, к черту в зубы! Не почитаю старину. До дней последних юность будет люба Со всею прытью к дружбе и вину. Кто из певцов не ночевал в канаве, О славе не мечтал в обнимку с фонарем! Живем без мудрости лукавой, Влюбившись по уши, поем. Горят сердца, когда родному краю Железо шлет суровый враг. Поэтам вольность молодая Дороже всех житейских благ.

Я пью водку, закусываю луком и плачу. Может быть, я плачу от лука, может быть, от любви, может быть, от презренья.

Холодное зимнее небо затоптано всякой дрянью. Звезды свалились вниз на землю в сумасшедший гоpод, в кривые улицы.

— Делать-то вы что-нибудь умеете? — Конечно, нет. — H-да… И он деловито свел брови. — В таком случае вас придётся устроить на ответственную должность.

Годы шли. Нет, годы бежали. А почему, в самом, деле, не ходят они солидно, неторопливо, как, например, главные бухгалтеры? Нет тебе этого! Бегут проклятые годы. Бегут, как чёрт знает кто.

Один ушедший человек продолжает удивительно жить в другом уходящем человеке, ибо все мы, как известно, — уходящие.

Я понимаю, Время такое. Счастье пошло на убыль. Даже вот эта юная парочка, Тут, На скамейке, Возле левкоев, Разве целуется? Нет. Выдает по карточке Сердце свое и губы.

– Ольга, давайте пpидумывать для вас занятие. – Пpидумывайте. <...> – Родите pебенка. – Благодаpю вас. У меня уже был однажды щенок от пpемиpованного фокстеpьеpа. Они забавны только до четыpех месяцев. Hо, к сожалению, гадят.