Бертран Рассел

Вообще говоря, любовь не имеет никакой ценности, если она сводится к чувству обладания – тогда она мало чем отличается от погони за деньгами. Для того чтобы любовь обрела ту ценность, о которой мы говорили, необходимо, чтобы он или она ощутили важность ego другого, как своего собственного, научились понимать чувства и желания другого, как свои собственные. Для этого необходимо, чтобы эгоистическое – как инстинктивное, так и осознанное – чувство расширилось и вобрало в себя личность другого.

Индивидуальность не есть нечто такое, что ценно само по себе, потому что она постоянно обновляется благодаря контактам с миром и уже в силу этого не может сохранять целостность и замкнутость. Индивидуальность, которая замкнулась бы в самой себе, как в стеклянной клетке, скоро зачахла бы; в то время как индивидуальность, все более и более вовлекаемая в контакты с людьми, становится все богаче и богаче. Любовь, дети и работа дают огромные возможности плодотворного общения индивида с остальным миром. И в этом ряду любовь стоит на первом месте. Кроме того, она необходима для возникновения родительской любви. Ведь ребенок воспроизводит черты обоих родителей, и если они не любят друг друга, один будет радоваться, видя в ребенке свои черты, тогда как другому (другой) будет неприятно видеть черты нелюбимого человека.

Вера в ад связана с верой в то, что грех следует карать, независимо от того, послужит ли это исправлению или чему-то ещё.

Человек, нуждающийся в религии для поддержания собственных стремлений, это человек робкий, и я не могу поставить его на одну ступень с человеком, который решается на что-то, хотя и допускает при этом возможность поражения.

Дух терпимости, который некоторые современные христиане считают исключительно христианским, на самом деле результат проявления характера, допускавшего сомнения и с подозрением относящегося к заверениям.

Красота, в любом случае, субъективна и существует только в представлении созерцающего.

Как материя, так и сознание, должен заметить, всего лишь удобные символы для рассуждения, а не существующие в действительности вещи.

Многие, говоря, что верят в Бога, имеют в виду уже не человека, или троицу, а некую неясную тенденцию, или силу, или имманентную цель эволюции. Другие заходят ещё дальше и под христианством подразумевают не более чем систему этических норм, которые они, не разбираясь в истории, приписывают исключительно христианам.

Агностик относится к Библии точно так же, как к ней относятся просвещенные церковники. Он не считает, что она создана божественным вдохновением; он считает её раннюю историю легендарной и не более истинной, чем поэмы Гомера; её моральные поучения он находит отчасти правильными, а отчасти совершенно неприемлемыми. Вот пример: Самуил велел Саулу на войне убивать не только всех мужчин, женщин и детей в стане врага, но также овец и прочий скот. Саул, однако, оставил овец в живых, за что мы должны его осудить. Я никогда не был в восторге от того, что пророк Елисей проклял смеявшегося над ним ребенка, и не мог поверить в то, что (как уверяет Библия) великодушный Господь пошлёт двух медведиц убить детей.

Антисоциальные стремления человека может сдерживать стремление угодить Господу, но их может сдерживать и стремление угодить своим друзьям, или завоевать уважение в обществе, или побороть презрение к самому себе. Но если у него нет таких стремлений, то абстрактных представлений о морали недостаточно, чтобы удержать его в рамках.

Говоря, что «наука — это ещё не всё», каноник Стритер, с одной стороны, выдает банальность. Наука не включает в себя искусство или дружбу, или прочие значимые в жизни человека моменты. Но, конечно, имеется в виду не только это. У выражения «наука — это ещё не всё» есть ещё одно, гораздо более важное, значение, которое тоже кажется мне справедливым: наука ничего не говорит о ценностях и не в силах доказать такие утверждения, как «лучше любить, чем ненавидеть» или «доброта лучше жестокости». Наука может нам многое рассказать о средствах достижения желаемого, но она не может утверждать, что одно желание предпочтительнее другого.

В общем, если человек говорит, к примеру, что земля плоская, я искренне желаю, чтобы он мог сколько угодно распространять своё мнение. Он, конечно, может оказаться прав, но я так не считаю. Думаю, что на практике гораздо лучше полагать, что земля круглая, хотя, конечно, мы можем заблуждаться. Поэтому, мне кажется, мы должны ставить себе целью не полный скептицизм, а учение о степенях вероятности. В целом, думаю, именно в такой доктрине и нуждается мир. Мир переполнен новыми догмами. Возможно, старые догмы пришли в упадок, но возникли новые, а как мне кажется, вред, приносимый догмой, пропорционален её новизне. Новые догмы гораздо хуже старых.

Не быть абсолютно уверенным и есть, как мне кажется, одна из главных составляющих рационализма.

Став рационалистом, я обнаружил, что в мире всё ещё достаточно много простора для практического применения рационалистических взглядов, не только в вопросах геологии, но и во всевозможных практических вопросах, — таких, как разводы и контроль рождаемости, а также в вопросе искусственного оплодотворения, возникшем совсем недавно, — везде, где епископы находят какой-то тяжкий грех, но этот тяжкий грех основывается лишь на некоем библейском тексте. Это греховно не потому, что причиняет кому-либо вред, нет, дело не в этом. До тех пор, пока будут утверждать, что чего-то нельзя делать лишь потому, что на этот счет в Библии существует некий текст, и до тех пор, пока можно будет убедить в этом Парламент, — до тех самых пор нужда в практическом рационализме не иссякнет.

Некоторые вещи более вероятны, чем другие, и они могут быть вероятны настолько, что не стоит в действительности всё время помнить, что они не полностью достоверны, кроме тех случаев, когда доходит до гонений. Если кого-то собираются сжечь на костре за неверие, тогда стоит вспомнить, что, в конце концов, он может быть и прав, поэтому не стоит его преследовать.

Каждая нация стремится в школьных учебниках истории лишь к самовосхвалению. Когда человек пишет автобиографию, ожидается, что он проявит определенную скромность; но когда нация пишет свою историю, то здесь нет пределов хвастовству и тщеславию.

Феномены сознания, вероятно, связаны с материальной структурой. Если это так, то единичный протон или электрон не могут «мыслить» — точно так же, как один человек не может сыграть футбольный матч.

В войне побеждает не тот, кто прав, а тот, кто остался в живых.

Часто праведные люди страдают, а порочные преуспевают, и не знаешь, по какому поводу больше сокрушаться.

Душа человека — своеобразный сплав бога и зверя, арена борьбы двух начал: одно — частичное, ограниченное, эгоистическое, а другое — всеобщее, бесконечное и беспристрастное.

Совместимость жестокости с чистой совестью — предел мечтаний для моралистов. Поэтому-то они и выдумали ад.

Нам надо стоять на своих собственных ногах и глядеть прямо в лицо миру – со всем, что в нем есть хорошего и дурного, прекрасного и уродливого; видеть мир таким, как он есть, и не бояться его. Завоевывать мир разумом, а не рабской покорностью перед теми страхами, которые он порождает. Мы же должны стоять прямо и глядеть открыто в лицо миру. Мы должны взять от мира все, что он может дать; и если это окажется меньше того, что нам хотелось бы, то в конце концов на нашу долю достанется все же больше, чем удалось взять от мира на протяжении всех минувших веков другим людям. Хорошему миру нужны знание, добросердечие и мужество; ему не нужны скорбное сожаление о прошлом или рабская скованность свободного разума словесами, пущенными в обиход в давно прошедшие времена невежественными людьми. Хорошему миру нужны бесстрашный взгляд и свободный разум. Ему нужна надежда на будущее, а не бесконечные оглядки на прошлое, которое уже умерло и, мы уверены, будет далеко превзойдено тем будущим, которое может быть создано нашим разумом.

В конце концов, я знаю только этот мир. Об остальной Вселенной я ничего не знаю, но, насколько вообще можно рассуждать о вероятном, следует заключить, что, наверное, этот мир является великолепным образцом, и раз здесь царит несправедливость, то, по всей вероятности, несправедливость царит и повсюду.

Представьте себе, что вы получили корзину апельсинов, раскрыли ее и обнаружили, что весь верхний слой апельсинов сгнил; ручаюсь, что вы не станете рассуждать: «Внизу апельсины должны быть хорошими, чтобы восстановить равновесие». Нет, вы решите: «Наверное, вся корзина никуда не годится»; и именно таким в действительности будет ход рассуждений научно мыслящего человека о Вселенной. Он решит: «Здесь, в этом мире, мы обнаруживаем много несправедливого, и это дает нам основание предположить, что справедливость не правит в мире; следовательно, данный факт служит нравственным аргументом против существования божества, а не в пользу его существования».

В конце концов человеческая жизнь и вообще жизнь на нашей планете прекратится: земная жизнь – всего лишь вспышка; она – ступень в процессе упадка Солнечной системы.