Правила секса

Я пытался вспомнить, когда он возненавидел меня. Когда я ответил на его чувство тем же.

В те месяцы он выглядел потерянным. Мне всегда казалось, что это пройдет. Но постепенно я приходил к мысли, что это уже не пройдет никогда.

Никогда не думал, что умру в пятницу. В любой день, но только не в гребанную пятницу.

Я возненавидел этих людей. И все же мне хотелось остаться здесь, с ними <...> Со всеми этими людьми я никогда бы не заговорил за пределами этой комнаты. Но здесь я испытал к ним ненависть, на которую даже не думал, что способен. Гремела музыка, на улице шел легкий снег, а в комнате было темно. Только пылал камин и мерцали огни на рождественской елке в углу. Был важен именно этот момент. Именно тогда все сошлось. Именно здесь мне и хотелось быть.

Мы дошли до той стадии, когда просто не о чем разговаривать.

Нет ничего хуже, чем быть пьяным. И заблуждаться.

Никому никогда не нравится тот, кто надо.

Я оглядываю комнату. Вещи вокруг наводят на меня тоску. Они как будто демонстрируют мое жалкое существование: пишущая машинка — ленты нету; мольберт — нет холста; книжная полка — без книжек.

Кто может улыбкой заставить мир вертеться? Кто может взять никчемный день и сделать его стоящим? Так это же ты... Ты демонстрируешь это каждым мимолетным взглядом, каждым движением. Любовь вездесуща, притворяться ни к чему. Ты можешь получить все, что захочешь. Так возьми же...

Этот мир сводит меня с ума.

Какого цвета твои глаза — вопрос, ведь фотографии, которые я снял, все черно-белые.

Я существовал в сонной прострации, но она была полна жизни и довольства.

– Она мне сильно нравилась. Тим молчит, но потом спрашивает: – Тогда почему же ты не заплатил? Он не смотрит на меня. Тут я заржал. – Она мне, конечно, нравилась, но не настолько, – говорю я и сажусь в машину.

– Я ловлю себя на мысли, что говорю с тобой, когда тебя нет. Просто разговариваю. Веду беседы. На самом деле – ничего подобного, но мне просто кажется, что именно это и надо сказать, кроме того, он несравнимо симпатичнее Джеральда. – Лучше б ты не втирал мне такую хуйню, – говорит он. – Как-то это мерзко. Сбивает с толку.

– Надо же, какое совпадение, – говорит Лорен. – Утром я видела, как две собаки занимались любовью у меня перед общагой. Это было очень странно, но определённо поэтично с точки зрения эротической образности. В конце концов мне находится что сказать. – Лорен, собаки не занимаются любовью, – говорю я ей. – Они ебутся. – Ну, оральный секс их точно не смущает, – смеется Мона. – Собаки не занимаются любовью? – спрашивает меня Стамп с изумлением. – Я бы пораздумал над этим, будь я на твоём месте.

Моя идея ада – быть запертой в комнате вдалеке от тебя, но быть в состоянии видеть тебя и вдыхать тебя.

Будто жизнь есть орфографическая ошибка: мы постоянно пишем и переписываем друг с друга.

— Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. — Кротким это не нужно.

... дети, которые умирают в колыбели, – самые умные, потому что интуитивно чувствуют, какая жизнь ужасная штука, и делают свой выбор.

— Но я хочу узнать тебя,— говорю я.— Хочу узнать, кто ты есть. Он морщится, поворачивается ко мне и произносит, вначале повышая голос, а затем смягчая его: — Никто никогда никого не узнаёт. Нам просто приходится мириться друг с другом. Ты никогда меня не узнаешь.

— Я ловлю себя на мысли, что говорю с тобой, когда тебя нет. Просто разговариваю. Веду беседы. На самом деле — ничего подобного, но мне просто кажется, что именно это и надо сказать, кроме того, он несравнимо симпатичнее Джеральда. — Лучше б ты не втирал мне такую фигню,— говорит он.— Как-то это мерзко. Сбивает с толку.

Когда жизнь дает трещину, крутые отправляются бухать.