Дмитрий Емец

Меня не столько уже волнует, кто кого убил, сколько даст мне что-то эта книга или не даст. А сюжеты я давно по первым страницам угадываю. Под каждой обложкой – своё течение надежд. Если лягушка скакала через дорогу и её переехало машиной – это реализм. Если превратилась в царевну и вышла замуж – фантастика. Если попала на опыты, но сбежала, по лестнице допрыгала до крыши и сидит на краю небоскреба, мрачно глядя на город, – трагедия с элементами романтического бунта.

Высший пилотаж мрака — заманить козленочка в волчью стаю, внушив ему, что раз у него есть рожки, то он тоже хищник и крайне опасный. Разумеется, финал всегда одинаков.

И так все, кто имеет отношение к Эдему. Там все очень чистое, радостное, наивное, любящее тебя без меры. Допустим, ты скажешь там лошади: «Умри!». Просто так, в шутку, а она уже лежит мёртвая. — Почему? Может я ради прикола сказал? — не понял Мефодий. — А лошади приколов не понимают. Твое слово для неё закон. Ты сказал ей «умри!», и она, не задумываясь, просто от любви к тебе умерла.

Любовь к чтению сближала Ирку с Матвеем. Правда имелось существенное отличие. Ирка, как идеалистка, читала для того, чтобы жить по прочитанному. Багров же потреблял литературу скорее как грамотный складыватель буковок с позиции: «Ну-с, чем вы меня ещё порадуете?». К тому же Ирка читала ежедневно, без пауз, а Матвей запойно. Он мог прочитать три книги за два дня, а потом не читать, допустим, месяц. Новую порцию впечатлений и мыслей он заглатывал жадно и не разбирая, как крокодил добычу, после чего долго — несколько дней или недель — её переваривал.

Кроме того, если человек не красив, ему наверняка дано что-то другое. Обделенных нет.

В жизни каждого человека есть своя мучительная сверхзадача. Болезненная, страшная, сидящая как заноза. Барьер, который нужно перескочить с наскока или с усилием переползти, бесконечно срываясь. Самое странное, что остальным твой барьер совсем не кажется непреодолимым. Так, заборчик по колено. Он-то, другой, перешагнет его, не задумываясь, но сам после этого споткнется на ровном месте и сравняет нос с лицом. Потому что там будет его барьер.

Ничто не бетонирует душу быстрее лжи.

Ещё один извечный принцип Эдема. Никогда не доверять своим заслугам и ни во что их не ставить. Даже если ты планетами жонглируешь, то лишь потому, что тебе это разрешается. Меньше времени потратит тот, кто дважды пропустит свой поезд, чем тот, кто один раз сядет в чужой.

У девушек, как у насекомых: яркая расцветка чаще всего предупреждение, что насекомое ядовито.

Ничто не размывает волю и не лишает внутреннего покоя так быстро, как пустая болтовня. Пускай даже самая дружеская. Поэт, разгрузивший вагон телевизоров, может еще в теории часа за три восстановиться и написать эссе. Но поэт, проболтавший минут сорок по телефону не способен уже даже разгружать вагоны.

Зло роковое, могучее, зубастое, сильное, глодающее плоть и души, встречается на Земле редко. Гораздо чаще попадается зло больное, вялое, серое, будничное, недовольное, оплывшее, сонное, равнодушное, несчастное, уставшее от самого себя. И это второе зло хуже и заразнее первого в сотни раз, ибо первое, истинное, заставило бы бежать от него сломя голову.

Хороший тест, как искать в себе болевые точки. Говорю с братом по телефону. И он, выходя из себя, кричит: «Ты кривоногий, бессердечный, эгоистичный, бездарный, циничный, жирный, потный, малорослый, жадный, сутулый, истеричный, желтозубый, невнимательный, лысеющий разбойник Бармалей!» Я слушаю и только почесываюсь, и только на одном каком-то слове (допустим, бездарный) испытаю дикий протест и бешенство. Значит, это моё слово и есть.

Безумно трудно любить кого-то, кроме себя. Даже в другом мы нередко любим себя – свои наслаждения, свой комфорт или удобство. Любовь – это состояние, которое остается за вычетом страстности. Если за вычетом страстности ничего не остается, в вечность такое чувство не переходит.

Мы все говорим себе: я нечто. А надо сказать: я ничто. И ясно увидеть, что ты ничто. И тогда, оттолкнувшись от этого, можно уже стать чем-то.

Глупо думать, что мы покупаем вещи. Мы им продаёмся.

Да и вообще, если разобраться, что такое чудо? Нарушение привычного хода вещей. Когда взрослый видит, что летит бегемот, – он вызывает врача. Когда это видит ребёнок – он радуется. Поэтому при детях бегемоты летают чаще. Им нет смысла притворяться.

В любом человеческом коллективе найдется человек, который любит сообщать неприятные новости.

Люди — канатоходцы. Они идут по канату и каждый миг грозят сорваться. Канат — их внутренний стержень. И когда они срываются, полет бывает не всегда кратким, но всегда болезненным.

Иногда, знаете ли, полезно съесть подгнившую селёдочную голову, чтобы оценить прелесть обычного повседневного обеда.

Невозможно закопать на пути человека все ямы, зато можно научить его из них вылазить.

Кто сказал, что мы любим вещи вне воспоминаний о них?

Как ни уворачивайся от образования, что-то всё равно налипнет.

— Ах, как аппетитно получилось! Сам бы съел! — Так за чем же дело стало? Приятного аппетита! — Видишь ли, друг мой маечник, вся проблема в моём желудке... Он у меня исключительно старомодный и не разделяет моих передовых взглядов.

Когда сердце делает выбор, помешать ему не способно ничто в этом мире.

Много восклицательных знаков — первый признак истерички.