Елена Никитина

Действительно говорят, единственное, перед чем люди беспомощны, так это боль. Боль душевная, когда бессилие сильнее отчаяния, и боль физическая, когда смерть становится синонимом жизни. Человек всегда рождается один и умирает тоже один, а в промежутке бестолково мечется, пытаясь избавиться от гнетущего чувства одиночества, и редко удачно. Рождение и смерть – непостижимые таинства бытия, которым не присущ коллективизм. А боль… Боль – это как раз то, что между ними. В своей боли человек еще более одинок, чем в смерти.

Есть вещи, о которых никогда не стоит говорить, иначе они потеряют свою ценность. Мысли, произнесенные вслух, становятся Словом и могут изменить судьбу. Чужие знания никому не нужны, но в нечистых руках могут нести зло.

— Во всем надо уметь видеть что-нибудь хорошее. — Даже в трупах? — А в трупах вообще хорошего больше, чем в живых, — выдал Вадим. — В наш безумный век некоторые мертвые гораздо умнее живых и могут поведать намного больше всяких непутевых умников, только мнящих себя таковыми на словах, а на деле — форменные глупцы. А трупы? Трупы всегда гарантированно молчат, не говорят тебе гадостей и оскорблений, не устраивают истерик, их не надо уговаривать, они не корыстны и не тщеславны, не жмутся и не ломаются, набивая себе цену, которой не стоят, им не нужны норковые шубы и бриллианты, а твоя зарплата им вообще до фонаря. Прекрасные ребята, одним словом.

— И что же именно изменилось, по-твоему? — Да все! — Ты ошибаешься, — спокойно посмотрел на меня Стефианир и мягко улыбнулся, будто знал одному ему известную тайну. — Ты только посмотри вокруг, — и широким жестом, насколько позволял салон автомобиля, обвел рукой окружающее нас пространство. — Мир остался прежним, твой родной город живет обычной жизнью, люди не обросли шерстью, воздух не собирается кончаться, даже дети в Африке продолжают голодать так же, как и раньше. И поверь, никому нет до тебя дела. А знаешь, почему? Потому что изменилась ты сама. Изменилось твое отношение ко многим вещам. То, что совсем недавно было тебе дорого, потеряло свою истинную ценность, а чужое и враждебное, должное внушать настоящий ужас, вдруг повернулось своей самой беззащитной стороной. Принять это бывает довольно трудно, но еще труднее бывает поверить в себя. Не стоит терзаться сомнениями, которым не можешь найти применения. Отпусти ситуацию, и решение само тебя найдет.

— Паранойя плохо поддаётся лечению. — Наглость тоже. — Наглость вообще не лечится, это черта характера.

— Ты издеваешься? — подозрительно сощурилась я. — Ничуть. — И ты хочешь доверить столь ответственную операцию магу-недоучке, от которой пользы не больше, чем от высушенной поганки? — Высушенной поганкой отравить кого-нибудь можно, — не сдавался Васька. — Вот и я о том же.

Правильно говорят — любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда.

Лучше уйди, а то она и метлой огреть может, позвоночник в штаны ссыпется да так там и останется.

Если кто и говорит, что это приятно, когда тебя ревнуют, то я с ним категорически не согласна. Мне не понравилось. Такое впечатление, будто тебя поймали в собственном доме за разворовыванием своего же тайника.

Я незлопамятная — отомщу и забуду. Вот только месть надо пооригинальнее придумать, а то совсем распоясались.

Он не понимал, как я ухитряюсь при оставшихся всего пяти фигурах устроить ему шах и мат всего в три хода, когда его фигуры имеют более выгодное положение. — Ну как у тебя это получается? — кипятился он после очередного проигрыша. — Я вообще не вижу логики в твоих ходах! — А её там и не было, — усмехнулась я. — Поэтому я и выигрываю. — Так нечестно играть, это жульничество! — Это не жульничество, а способ восприятия мира.

То, что оба были уже в той кондиции, когда неважно кому и сколько наливать, главное, чтобы пили, – это и так понятно. И что будет потом, их волновало не сильно.

Василиса как могла меня успокаивала, не понимая, из-за чего вообще началась моя истерика и чего же я, собственно, добиваюсь. Если честно, то я и сама этого не понимала. Просто плакала, и всё. Надо же когда-нибудь начинать вести себя как настоящая женщина.

Красив зараза! Правда, если на обезьяну напялить царские одежды, она тоже будет ничего...

Почему мужчины считают, что всё должно обязательно иметь логическое объяснение? Есть вещи, которые можно только почувствовать.

Почему-то завораживает и притягивает взгляд не только красивое, но и уродливое.

И почему многие мужчины так боятся боли? Как под меч или нож лезть, это они первые, храбрость через край хлещет, хоть тазик подставляй, а как устранять последствия — так страха на дюжину зайцев хватит. Чуть полегчало, и сразу хорохорятся. А что это «полегчало» может быть не надолго, если не довести лечение до конца, им в голову как-то не приходит. А потом ещё говорят, что женщины слабые.

— С тобой вообще можно договориться? — Можно, если согласиться со мной.

Умереть на голодный желудок перед богато накрытым столом как-то глупо.

Даже если тебя съели, всегда найдётся два выхода.

Людям сложно доказать, что ты не верблюд, если даже и живёшь в его клетке.

Кто же из сильных мира сего сознаётся в собственном бессилии? Правильно, дураков нет. А вот свалить непосильную ношу на чужие плечи — это всегда пожалуйста. И чем меньше на этих плечах обретается ума, тем лучше — как-нибудь да выкрутится. А не выкрутится — всё можно списать на неопытность и глупость. Удобно. А главное — безопасно.

Мечтать не вредно, вредно прыщи на лице выдавливать.

... знал понемногу всего и ничего конкретного — стандартный побочный эффект чрезмерного пичканья знаниями. Это как при обжорстве — сколько в себя еды не впихивай, а всё равно больше, чем организму требуется, не усвоится, остальное выводится наружу естественными путями.

Сколько много нового я о себе узнала, трудно описать. Если бы всё, что они мне приписывают, я могла делать на самом деле, то давно бы уже стала как минимум властителем мира. У меня чуть мания величия не проснулась, честное слово.