Иван Гончаров

Квартира сухая, теплая; в доме смирно: обокрали всего один раз!

— ... Точно живые портреты. Как кого возьмут, купца ли, чиновника, офицера, будочника, — точно живьем отпечатают. — Из чего же они бьются: из потехи, что ли, что вот кого-де не возьмем, а верно и выйдет? А жизни-то и нет ни в чем: нет понимания ее и сочувствия, нет того, что там у вас называется гуманитетом. Одно самолюбие только. Изображают-то они воров, падших женщин, точно ловят их на улице да отводят в тюрьму. В их рассказе слышны не «невидимые слезы», а один только видимый, грубый смех, злость... — Что ж еще нужно? И прекрасно, вы сами высказались: это кипучая злость — желчное гонение на порок, смех презрения над падшим человеком... тут все! — Нет, не все! — вдруг воспламенившись, сказал Обломов. — Изобрази вора, падшую женщину, надутого глупца, да и человека тут же не забудь. Где же человечность-то? Вы одной головой хотите писать! — почти шипел Обломов. — Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, она оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку, чтоб поднять его, или горько плачьте над ним, если он гибнет, а не глумитесь. Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с собой, — тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову...

— Уж кто-то и пришел! — сказал Обломов, кутаясь в халат. — А я еще не вставал — срам да и только! Кто бы это так рано? И он, лежа, с любопытством глядел на двери.

Обломову и хотелось бы, чтоб было чисто, да он желал, чтоб это сделалось как-нибудь так, незаметно, само собой...

... Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого.

— ... Чего еще: рожна, что ли, надо? Марфенька засмеялась, и Райский с нею. — Что это значит, рожон? — А то, что человек не чувствует счастья, коли нет рожна, сказала она, глядя на него через очки. — Надо его ударить бревном по голове, тогда он и узнает, что счастье было, и какое оно плохонькое ни есть, а все лучше бревна.

Молодость должна быть тревожна, кипуча, иногда сумасбродна, глупа.

Самолюбие – соль жизни!

Трудно быть умным и искренним в одно время, особенно в чувстве...

Разве любовь не служба?

Не я плачу, воспоминания плачут!

Чего он хотел, и сам не знал; а как многого не хотел!

Ты не вправе лежать на боку, когда можешь делать что-нибудь, пока есть силы.

В наш век без ничего ничего и не сделают.

Недостатки везде можно найти, если захочешь искать их.

От людей можно скрыться, а от себя куда уйдешь?

Влюбленные все таковы: то очень слепы, то слишком прозорливы.

Порядочный человек не сомневается в искренности клятвы.

Где же любовь? О, любви, любви жажду!

И каждый день, каждый час, и сегодня и завтра, и целый век, бюрократическая машина работает стройно, непрерывно, без отдыха, как будто нет людей, – одни колеса да пружины…

Он был «мужчина в самой поре» – между тридцатью пятью и сорока годами.

Уж давно доказано, что женское сердце не живет без любви.

— Что случилось? — Да что: жизнь трогает! — И слава богу!

Она ехала и во французский спектакль, но содержание пьесы получало какую-то связь с ее жизнью, читала книгу, и в книге непременно были строки с искрами ее ума, кое-где мелькал огонь ее чувств, записаны были сказанные вчера слова, как будто автор подслушал, как теперь бьется у ней сердце.

— Жизнь, жизнь опять отворяется мне, — говорил он как в бреду, — вот она, в ваших глазах, в улыбке, в этой ветке, в Casta diva… все здесь… Она покачала головой: — Нет, не все… половина. — Лучшая. — Пожалуй, — сказала она. — Где же другая? Что после этого еще? — Ищите. — Зачем? — Чтоб не потерять первой, — досказала она, подала ему руку, и они пошли домой.