Лоренс Даррелл

Её длинные неуверенные пальцы словно пытались на ощупь запомнить очертания нашего счастья.

Некоторые двери выглядели так, будто она вот-вот из них выйдет.

Нас, художников, здесь ожидает счастливая возможность примириться посредством искусства со всем, что ранило нас и унижало в обычной жизни, и не бежать от судьбы, а заставить её пролиться истинным живым дождём – воображением.

... Я с удивлением понял, что пусть я все еще люблю ее и знаю, что никогда не смогу полюбить другую женщину, меня передергивает от мысли: а вдруг она вернется.

... Страсть обладать, владеть, если морить ее голодом, делает человека существом абсолютно и безусловно зависимым — от предмета страсти.

Поблизости висит небольшая литография — Мона Лиза, чья загадочная улыбка всегда напоминала Скоби о его собственной матери. (Что до меня, то эта знаменитая улыбка всегда казалась мне улыбкой женщины, только что за обедом отравившей собственного мужа.)

Он много думал и много выстрадал, но чего ему недоставало, так это решимости пробовать – первейшего свойства художника.

Мы умирали от желания поскорее друг от друга отделаться, чтобы разобраться в собственных чувствах.

У злости зрение не хуже, чем у милосердия.

... На каждой стадии своего развития каждый человек открывает мир заново, чтобы привести его опять в соответствие с собственной природой.

Она любила мои слабости, ибо могла быть полезной мне.

Прекрасно. Я наконец-то влюбился. Есть, чем гордиться.

Всё, на что я был годен, это любить её больше, чем она меня, — этой масти у меня всегда была полна рука.

Я говорил о бесполезности искусства, но ничего не сказал о том облегчении, которое оно способно дать.

Она принимала поцелуи, словно слой за слоем масляной краски.

Мне кажется, что небо легло на землю, а я зажат между ними и дышу сквозь игольное ушко.

Странные чувства вызывала её красота; она словно рождена была, чтобы стать объектом разрушения.

Есть в этом мире люди, рожденные для самоуничтожения, и любые разумные доводы здесь бессильны.

... Впервые в жизни он видел ее задумчивой, рассудительной и переполненной отголосками нежности, какими женщина всегда может позволить себе оделить мужчину, уже нелюбимого.

Я заметил, что, вызывая в ком-либо раздражение, я вызываю то же чувство и в себе. Теперь я один, и мне некого доводить, кроме себя самого. Счастье!

Где-то в самом сердце пережитого скрыты порядок, система соответствий, и мы постигнем его, если будем в достаточной степени внимательны, в достаточной степени терпеливы и если будем любить — в достаточной степени. Настанет ли такое время?

Мир похож на огурец: сегодня он у тебя в руках, а завтра в заднице.

И она прижалась ко мне, как прижимают ладонь к ушибленному месту.

Память только болью и питается: радость самодостаточна и кончается в себе самой.

... Слегка рассеянное выражение, как у музы, страдающей запором...