Мария Фариса | 467 цитат

Теперь, когда дети выросли, а доктор сказал, что осталось мало времени, я не собирался тратить жизнь на спокойных женщин, на надёжных подруг, кухонных актрис, которые всегда говорят по сценарию.

День прожит зря, если не усвоил за него двадцать новых истин.

Нельзя просто так покидать вещи, которые дарили счастье. Вещи всё помнят. Счастливые вещи помнят счастье. Карусели – счастливейшие их железок. Эту нужно лишь покрасить, поменять лампочки, пересадить ей сердце.

Когда жизни осталось так мало, хочется, чтобы время текло густым мёдом, а не водой из-под крана.

Не бывает бывших диких сердцем, и я знал, что снова заполучу её.

Женщины свободны от забот только в детстве, во сне и после смерти.

Надо было предупредить её маму, что девочек нужно прятать от ветра. Ветер крадёт их души, а потом они убегают из дома.

Ветер швырял украденные предметы на землю и вновь поднимал их в воздух. Так он мстил за то, что люди приручили его: поймали в паруса, заставили крутить пропеллеры электростанций.

Пятна на ткани памяти могут поблекнуть, но не исчезнуть.

А вы с кем коротаете ночи? – Одна. Кручусь и плачу в подушку. Ненавижу тех, кто может спокойно, крепко спать. Монт расхохотался: – Я тоже.

Внутри мужчины должен парить орёл.

– Как я найду Ифиджению? – спросил я дядю Адрастуса, который подарил мне свой секрет на совершеннолетие. – Узнаешь её, едва увидишь, – ответил он с такой улыбкой, словно катал во рту засахаренный абрикос.

Франческа пинала стулья и швыряла в стену тарелки, только когда была одна. Для жениха она отбирала слова, как отбирают фрукты на праздничный стол.

Дверь с замком опасна для слабых душ. Сильных дверь с замком делает только сильней.

На природе тело набирается сил, но цветок разума распускается лишь в четырёх стенах.

Свинья, петух, змея – станем добычей трёх пороков, которые победили в себе свободные духом люди. Как свиньи будем накапливать вещи, жир, деньги. Как петух к своему двору, привяжемся к хозяйству. В голове и сердце заведутся змеи – гнев, ревность и зависть.

– Будь осторожнее с ним. Он жадный. Ситлали, тогда ещё девочка, перебирала бусы и цветные ленты, которые подарил ей мужчина с севера, и смеялась над глупостью мамы: – Как он может быть жадным, когда потратил столько денег на безделушки? – Тогда почему ищет себе невесту так далеко от дома? – упрямилась мать.

– Чему ты хочешь у меня научиться? – спросила старуха в день нашего с ней знакомства. – Делать ковры, как ваши. Анаит улыбнулась едко. – Что-нибудь умеешь делать руками? – Ничего не умею. – Потому у тебя и ничего не выходит в жизни. Я опешила: – С чего вы решили, что у меня ничего не выходит? – Иначе бы сидела на одном месте, туда-сюда не болталась.

– Когда-нибудь видели водоворот? – Видела много. Между островов, в проливах… – Я имел в виду гигантский. Такой, что крутишься в нём и сам того не замечаешь? – Такие бывают и на море?

Он прятался от них в библиотеке, где, согнувшись над Киплингом и Конан-Дойлем, стал диким сердцем. А в этой жизни опасно любить большой мир сильнее, чем свой маленький домик.

Я пробовал заинтересовать себя резными глыбами – тщетно. Карфаген оказался руинами, подсвеченными розовым утренним солнцем. В Суссе, по дороге в Тунис, в Сиди-бу-Саиде – везде, где была она, было счастье. Теперь счастье осталось в чьём-то брошенном доме в нескольких километрах отсюда.

Купил билет в Колумбию, снял дом с окнами на Карибское море, привёл туда женщину, которая не копалась в себе и своих ранах детства, а просто готовила мне рис с фасолью, танцевала бачату, пела. Не спорила, не цеплялась к словам, не записывала в тетрадку расходы, умела без зазрения совести спать до полудня.

Представляешь, как здорово будет поехать на Аляску следующим летом? Смотреть, как тают ледники, роняя куски голубого тела в воду, как медведица с медвежатами стоит на камнях посреди реки и ловит рыбу, а каждый шорох в лесу может оказаться оленем.