Мария Фариса

Все говорили ей: «Ты сошла с ума», а у неё один ответ: «Хочу и буду». Вот и ты таким же лёгким семенем оказалась.

За зелёными горами, в мире, который от нас скрывали, оказалось так интересно…

Кто знает будущее, тот слабый. Кто знает будущее, тот живёт в страхе.

И чего люди так цепляются за кровную связь? Гораздо важнее родство, которое нам посылает судьба.

Только трусихам нужна синица. Лучше журавль. Где он — там интересно.

— Не горюй, — отвечает ему человек, — не бывает разлук, а смерть — это дверь. Мы все одни и те же души на этой земле, только меняем вид. Ты ещё найдёшь того, кого потерял, если не сейчас, то потом.

Кости влюблённых в солнце должны лежать на вершине. Кости влюблённых в деньги гниют в долине.

Шоколад с чили — лучший напиток, когда от тоски стынет сердце.

Чтобы он мог писать, дома я закатывала ему правильные скандалы: в городе, знаете ли, мало что вдохновляет. Шантажировала его, что уйду к другому – он пил воду из источника своего разбитого сердца, картины получались пронзительные, хорошо продавались. В творчестве главное – чувство.

— Значит, ты не боишься смерти? — У меня в сердце Бог, в руках — труд. Чего мне бояться?

Никто не обнесёт камнями тот участок безымянной земли. К лучшему: пусть в коробках лежат те, кто спокойно жил, а на костях таких, как она, растут деревья, спеют плоды.

Магдалена Руа позвонила в наш аукционный дом на следующий после похорон день. Тогда её голос показался мне голосом расколотой горем дочери. Но теперь я поняла, что Магдалена Руа раскололась намного раньше. Она, бледная, измученная дневным светом, полулежала в кресле. Иногда дёргала рукой, чесала лицо, облизывала сухие губы. «Некоторым деньги даются в наказание», – вспомнила я фразу из книги её отца.

Жизнь – это бег с препятствиями, – сказал он мне, едва сел напротив. – Самые сложные испытания переходят к нам от родителей. Если им было не под силу распутать клубок, то судьба бросает его детям.

Вечность не подслушивала жёлтую реку, которая, натыкаясь на камни и коряги, несётся, чтобы отдать себя югу.

Даже дождь можно вернуть по капле. Это была наша капля.

Я и раньше догадывался: главная из мойр, трёх сестёр, которые плетут людские судьбы, это та, что отвечает за случай.

Так что просто дождись, когда пройдёт буря, и всё увидишь. Если шатёр не поднять – начинай разбрасывать камни. Если дом остался на месте, возьми веник и вымети песок из щелей. Значит твой брак – храм Геродота, Петра и Пальмира, и больше ни о чём беспокоиться не нужно.

Птицы в лесу прочищали горло, раскрывались кувшинки, чайки топтались по сырым доскам пристани. Габриэль вспомнил слова лодочника: «Некоторые должны умирать раньше. Знаете, сколько таких полумертвых я вожу с одного берега на другой каждый день?»

Ложусь на циновку, закрываю глаза, благодарю за дождь над рисовым полем, за крышу, за день, за то, как он был прожит, за мою жизнь. Спасибо.

Я сжал ладонь негритянки, её усталые глаза улыбнулись мне. Это была она, та, которая сильнее судьбы. Это она проводит острым ногтем по крепким нитям жизни самонадеянных болванов, но она же даёт надежду, когда нет желания дышать. Это её пальцы я чувствовал на своём затылке восьмого сентября, но она сжалилась надо мной и дала второй шанс. Децима, Мойра, Тюхе, Лахесис, Фортуна – как бы её ни звали, сидела рядом со мной в баре в ту ночь перед плаванием до Монтевидео, двенадцатого числа.

Чувствовать. Забыла, что это такое. С одним прогулки, вино, дневные встречи в отелях. С другим скучные завтраки, скучные ужины, общая постель, собака, счета за электричество. Только больше нет света.

В плену отношений с Эмми, с которой всё понятно, но не слышно сердца и давно нет дела до запаха ветра. А жизнь так и осталась где-то, где ходят фотографы для толстых журналов; жизнь смакуют другие.

Я направился к церкви, жадно вдыхая ледяной воздух, чтобы выветрить из лёгких плесень с запахом абрикосовых пирогов.

Уж лучше рискнуть, чем мучиться сомнениями.

Постепенно появилась бессонница из-за того, что рядом с ним стало страшно спать ночью.