Роберт Гэлбрейт

В контору он вернулся около восьми. Лондон в этот час был особенно дорог его сердцу: рабочий день окончен, окна пабов, как драгоценные камни, лучатся теплым светом, на улицах кипит жизнь, а солидное постоянство старых зданий, смягченное огнями фонарей, внушает поразительную уверенность. Ковыляя по Оксфорд-стрит с упакованной раскладушкой, он так и слышал их мягкий шепот: ты не один такой. Семь с половиной миллионов сердец бились в этом старинном холмистом городе, и многим было куда больней. Магазины закрывались, небо окрашивалось цветом индиго, а Страйк утешался бескрайностью города и собственной обезличенностью.

По натуре дотошный и четкий, Страйк был приучен вести следствие проверенными, скрупулезными методами. Перво-наперво дай свидетелю выговориться: в свободном потоке речи проскальзывают какие-то мелочи, явные нестыковки, которые впоследствии могут сослужить бесценную службу. А дальше, собрав первый урожай впечатлений и воспоминаний, направляй разговор сам, чтобы строго и точно упорядочить факты: кто, где, зачем.

Самоубийцы, как подсказывал опыт, ловко симулируют интерес к будущему, в котором не видят для себя места. У этой Лэндри золотисто-розовое утро вполне могло смениться мрачным, безнадежным днем, не говоря уже о половине роковой ночи.

— Мне требуется только одно, Страйк, — хрипло выговорил Бристоу, багровый от волнения. – Справедливость. Он как будто ударил по магическому камертону: это слово зазвенело в убогом кабинете и отозвалось неслышной, но протяжной нотой в груди Страйка. Бристоу словно нащупал сигнальную лампочку, которую Страйк сумел уберечь, когда все остальное разбилось. Он отчаянно нуждался в деньгах, но Бристоу дал ему другую, более вескую причину отбросить угрызения совести.

Настолько я успел сродниться с горем, Что стал чуждым надежде.

Великими умами движет месть.

Налево поверните, там тропинка, Она ведёт от совести нечистой В лес, полный недоверия и страхов.

Благовоспитанные люди всегда лгут. К тому же вы женщина, а женщины не говорят, что думают.

И ничего мучительнее нет, Чем собственные злые мысли.

... я тебе открою Ту книгу чёрного греха, что спрятана во мне. ... ведь сей недуг - в моей душе.

Покуда пьешь, смакуй букет: Вина в загробном мире нет.

Когда меня выводят из себя, я выхожу из-под юрисдикции терпимости и благоразумия.

Иные люди считают, что ты должен их от пуль заслонять, а сами имя твое запомнить не утруждаются.

В противоположность обычному порядку вещей, в джунглях славы мелкие твари загоняют и пожирают самого крупного зверя, тем самым воздавая ему должное.

Умереть — это всё равно, что уйти с вечеринки, а потому не стоит горевать, если свалить придется пораньше.

Ведь не может счастье быть совершенным.

Счастливы те, кто вещей познать сумел основы.

И лучший план, как раньше говорили, состоит в том, чтобы воспользоваться чужой глупостью.

Так не бывает, чтобы и капитал приобрести, и невинность соблюсти.

Может быть, будет нам впредь об этом сладостно вспоминать.

Горе я знаю — оно помогать меня учит несчастным.

Кто на кокаине сидит, у того мозги из ноздрей вытекают.

До чего же легко рассуждать о склонности человека к саморазрушению, до чего же просто столкнуть его в небытие, а потом отойти в сторонку, пожать плечами и согласиться, что это был неизбежный исход беспорядочной, катастрофической жизни.

При всякой превратности фортуны самое тяжкое несчастье в том, что ты был счастлив.

Несчастлив тот, чья слава его несчастья проставляет.