Виктор Пелевин

...чем меньше остается скрытого от тебя, тем меньше взрослые склонны прощать тебе за твою чистоту и наивность, получается, что просто видеть этот мир уже означает замараться и соучаствовать во всех его мерзостях — а по вечерам в тупиках коридоров и темных углах камер бывает много страшного.

Сначала взрослые нагибаются откуда-то сверху и подносят к тебе растянутое в улыбке лицо. Видимо, в мире действует закон, заставляющий их улыбаться, обращаясь к тебе,— улыбка, понятно, деланная, но ты понимаешь: зла тебе сделать не должны.

Обычно в детстве просыпаешься от утренней ругани взрослых. Они всегда начинают день с ругани, сквозь продолжающийся сон их речь кажется странно растянутой и вязкой, и отлично чувствуешь по их интонациям, что и те, кто орет, и те, кто оправдывается, на самом деле совершенно не испытывают тех чувств, которые стараются выразить своими голосами.

Вибрационализм — это направление в искусстве, исходящее из того, что мы живем в колеблющемся мире и сами являемся совокупностью колебаний.

Я научный атеист, иначе бы и в летное не пошел...

— Извольте. Вы герой. — Благодарю, — фыркнул Т. — Усатый господин, который сделал мне подобный комплимент в поезде, после этого несколько раз пытался меня убить.

— А как его узнать, этого квинтэссентора? — Узнать можно, например, так — когда среди шума битвы вы вдруг задумываетесь о её смысле, это он и есть. — Если среди шума битвы задуматься о её смысле, — пробормотал Т., — весь смысл будет в том, что вас прибьют.

— Оль, ты чего? О чём думаешь? Оля подняла глаза, слабо улыбнулась и произнесла: — Возьми ладонь с моей груди. Мы провода под током. Друг к другу нас, того гляди, вдруг бросит ненароком... — Это у неё хахаль электромонтажником работает, — вздохнув, пояснила Настя.

— Обрати внимание, — говорил низенький, причём над его ртом поднимался пар, — на сложность концепции. Как это загадочно уже само по себе — плакат, изображающий человека, несущего плакат! Если развить эту идею до полагающегося ей конца и поместить на щит в руках мужчины в красном комбинезоне плакат, на котором будет изображен он сам, несущий такой же плакат — что мы получим? — Мы получим модель вселенной, понятное дело, — ответил молодой человек. — Ну, это ты загнул.

Те, кто полагает, что легче умирать в кругу родных и близких, лёжа на удобной постели, не имеют никакого понятия о том, что такое смерть.

Лицо у неё было чуть обезьянье, испуганное от рождения, и когда она улыбалась, было видно, что она делает это с усилием и как бы выполняя то единственное служебное действие, на которое способна.

Если ты помогаешь тем, кто тебе нравится, ты просто расчёсываешь своё эго.

— Тебе не приходило в голову, что педофилия среди англо-саксов — не отклонение, а плохо скрываемая ориентация молчаливого большинства? — Нет, — ответила Софи, — почему? — А откуда иначе могло возникнуть такое обращение к половому партнёру — «дитя»? Что это за «baby», как не фрейдистская оговорка, повторяющаяся настолько часто, что она стала устойчивым выражением, гремящим в миллионах спален? Или даже не оговорка, а просто привычка, остающаяся от норвежского секса...

В России любят метафоры и понты – причём литературные метафоры являются, как правило, именно понтами.

Единственный верный ответ на вопрос «что есть истина?» – это молчание, а тот, кто начинает говорить, просто не в курсе.

Саша прошел было мимо, а потом, по приобретенной в игре привычке, вернулся и посмотрел, не стоит ли сразу за ней, как это обычно бывало в лабиринте, кувшин с восстанавливающим жизненную силу напитком. Кувшина не было, зато стояли сразу три бутылки семьдесят второго портвейна.

Просто когда человек тратит столько времени и сил на дорогу, и наконец доходит, он уже не может себе позволить увидеть все таким, как на самом деле... Хотя это тоже не точно. Никакого «самого дела» на самом деле нет.

Как всегда, вид вечернего города навевал печаль. Вспоминалось что-то забытое, и сразу же забывалось опять, и это что-то больше всего было похоже на тысячу раз данную себе и уже девятьсот девяносто девять раз нарушенную клятву.

— Или вот, — сказал Борис Григорьевич, — в Америке около тысячи женщин беременны от инопланетян. У нас тоже таких полно, но их КГБ где-то прячет.

Саша ненавидел Бориса Григорьевича той длительной и спокойной ненавистью, которая знакома только живущим у жестокого хозяина сиамским котам и читавшим Оруэлла советским инженерам. Саша всего Оруэлла прочел в институте, еще когда было нельзя, и с тех пор каждый день находил уйму поводов, чтобы с кривой улыбкой покачать головой.

Проблема, однако, в том, что эгоистичные действия одного-единственного секс-меньшинства создают проблему для огромной массы людей.

Вы, надеюсь, не будете спорить с тем, что чем человек хитрее и бессовестнее, тем легче ему живётся?

Завтра утром, подумал я, надо будет пустить себе пулю в лоб.

Вчера в привокзальном клозете я нацепил было на грудь красный бант, но снял его сразу же после того, как увидел своё отражение в треснутом зеркале; с бантом я выглядел не только глупо, но и вдвойне подозрительно.

Было тяжело смотреть на этих людей и представлять себе мрачные маршруты их судеб. Они были обмануты с детства, и, в сущности, для них ничего не изменилось из-за того, что теперь их обманывали по-другому, но топорность, издевательская примитивность этих обманов — и старых, и новых — поистине была бесчеловечна. Чувства и мысли стоящих на площади были также уродливы, как надетое на них тряпьё, и даже умирать они уходили, провожаемые глупой клоунадой случайных людей. Но, подумал я, разве дело со мной обстоит иначе? Если я точно так же не понимаю — или, что ещё хуже, думаю, что понимаю — природу управляющих моей жизнью сил, то чем я лучше пьяного пролетария, которого отправляют помирать за слово «интернационал»? Тем, что я читал Гоголя, Гегеля и еще какого-нибудь Герцена? Смешно подумать.