Анна (Anna)

Числа мистера Бога, подлинно божественная игра, представляли собой великое нескончаемое чудо. Что же до этих шуточек с наполнявшимися ванными, то это все были игры Старого Ника, не иначе!

Финн, а можно считать, что распятие — это окно, потому что это дверь наоборот?

— Ты спишь, Финн? — Нет, уже нет. — если оно выходит наружу, то это ребенок, а если лезет внутрь — то мужчина? — Чего? Что — оно? — Ну, что угодно. — Ого, вот это мило. — Ага! Разве не здорово? — Да просто сногшибательно. — Так что ты можешь быть и мужчиной, и леди в одно и то же время...

Жизнь стоит дороже, чем правда о смерти.

— Я хочу извиниться за то, что другие вампиры сделали со Стефаном, за похищение, за пытки... Этого не должно было случиться. — Вы там играли в Дом-2 с половиной вампиров из гробницы, причем реально взбешенных. И что, вы думали, должно было произойти?

Я изучаю время. Ту самую штуку, из-за которой все происходит не сразу.

— Зачем ты пала? Почему захотела быть одной из нас? — Ты это не всерьез. — Нет? Куча жалких ублюдков, растерянных, испуганных, только и мыслей — пожрать да в сортир. — Не знаю. Есть ещё преданность, умение прощать, любовь. — Боль. — Шоколадный торт. — Чувство вины. — Секс. — Да, тут твоя взяла.

А вот в другой стороне мы каждый день видели людей, которые что-то делали на берегу и в море. Мне любопытно стало. – Давай пойдем, посмотрим, – говорю я как-то Лопоухому. – Не надо! – заныл он по привычке. – Там люди! – Но я его уговорила, и мы пошли.

– Ты теперь на зайчика похож, – сказала я ему. – Кто такой? – спросил он подозрительно. – Зайчик-то? Ну, серенький такой, с ушами. – Не кусается? – Нет. – Тогда ладно. Буду похож.

Правда, такое дело, её говорить тяжело и слышать...

— У вас живое воображение, — сказала Анна. — Неужели вид грязного вагона возбуждает в вас все эти мысли? — Что вы, конечно, нет, — сказал я. — Я просто пытаюсь быть приятным собеседником. На самом деле я думаю о другом.

Идти — не значит только передвигать ноги.

— А у тебя что кончилось? — спросил он. — Любовь у меня кончилась, а я пытаюсь понять почему... — сказала она тихо, подворачивая слишком длинные рукава мужской рубашки, и сама удивилась своей откровенности. — Любовь? Это какая, когда держатся за руки? Нельзя всю жизнь держаться за руки, потому что рано или поздно руки затекут. Такая любовь всегда кончается, — сказал он, спрыгивая на песок. — Когда-нибудь да кончится. По-другому не бывает, иначе мы все поумирали бы. Но важнее любви то, что остается после нее.

Заткнись, ты, болтливая самка!

— Финн, та книга про четыре измерения.. — Да, и чего она? — Я знаю, где теперь цифра четыре; она живёт у меня внутри.

Понимаешь, Финн, люди могу любить снаружи и целовать тоже снаружи, а мистер Бог умеет любить тебя внутри и целовать внутри, так что это совсем другое. Мистер Бог не такой, как мы; мы немножко похожи на мистера Бога, но не слишком сильно.

— Если ты стал, как мистер Бог, то не будешь знать, какой ты, да? — Чего? — не понял я. — Какой ты хороший, и добрый, и всех любишь.

В отношениях с женщинами тебе надо научиться ставить себя на их место.

Я знаю, что я вижу, и знаю, что ты видишь, но некотрые люди не видят ничего.

Понимаешь, Финн, мистер Бог не такой как мы, потому что он может заканчивать разные вещи, а мы не можем. Я не могу закончить любить тебя, потому что я умру на миллион лет раньше, чем смогу закончить.