Артюр Рембо

Меньше всего меня волнует, напечатают меня или нет. Только процесс творчества имеет значение. Все остальное — так, литература.

Я выбрал тебя по очень хорошей причине. Видишь ли, я всегда знал, что говорить. Но ты... ты знаешь, как это сказать.

— Я не люблю делать людям больно. — Так не делай. А если уж делаешь, то делай это спокойно, не оскорбляя потом своих жертв чувством вины.

— Думаешь, поэты могут научиться чему-нибудь друг у друга? — Только если они плохие поэты.

Я думал, что всё, что я делаю, очень важно и изменит мир. Думал, что ничто уже не будет таким, как раньше. Но это не так. Мир слишком стар, в нем нет ничего нового. Все уже сказано.

Я хочу, чтобы ты сделал исконный выбор. Выбор между моим телом и моей душой.

Чтобы стать первым поэтом этого века, я должен испытать все на себе. Для меня уже было мало быть одним человеком. Я решил стать всеми. Я решил стать гением. Я решил создать будущее.

Во времена Франциска I мудрые доброжелательные великаны бродили по стране. Их основной задачей было избавление мира от педантов, дураков и бездарных писак. Они писали на них с огромной высоты.

Самыми счастливыми днями моей жизни были те дни, когда я сбежал из дома, в прошлом году. Я не знал куда идти, просто шел куда глаза глядят. Никогда еще дни не были такими долгими и яркими. Я не мог насытиться этими красками.

Я решил переписать настоящее, чтобы изменить будущее.

Любовь? Ее не существует… Всё, что соединяет семьи и женатые пары — это не любовь, это глупость, или эгоизм, или страх. Любви не существует. Личный интерес — существует. Привязанность, основанная на собственной выгоде — существует, самодовольство — существует. Но не любовь. Любовь надо придумать заново…

Бесконечный фарс! Меня заставляет плакать моя невинность. Жизнь — это фарс, который играют все. Farce continuelle! Mon innocence me ferait pleurer. La vie est la farce à mener par tous.

Я не узник своего рассудка. Я сказал: Бог. Даже в спасенье нужна мне свобода: но как добиться её? Фривольные вкусы меня покинули. Нет больше нужды ни в божественной любви, ни в преданности. Я не жалею о веке чувствительных душ. Всё имеет смысл: и презрение, и милосердие, поэтому я оставляю за собою место на вершине ангельской лестницы здравого смысла. Что же касается прочного счастья, домашнего или нет... нет, не могу. Слишком я легкомыслен и слаб. <...> Я превращаюсь в старую деву: нет у меня смелости полюбить смерть!

Тоска не будет больше моей любовью. Ярость, распутство, безумие, я знаю все их порывы и знаю их поражения, — это бремя сбросил я с плеч. Оценим спокойно, как далеко простирается моя невинность.

Я могу умереть от земной любви, умереть от преданности. Я покинул сердца, чья боль возрастёт из-за моего ухода! Вы избрали меня среди потерпевших кораблекрушение;но те, кто остался, разве они не мои друзья? Спасите их!

Я никогда не творил зла. Дни мои будут легки, раскаянье меня не коснётся. Я никогда не узнаю страданий души, почти не живой для добра, души, в которой поднимается свет, суровый, как похоронные свечи. Участь сынков из хорошей семьи — преждевременный гроб, сверкающий блёстками и слезами. Несомненно, развратничать-глупо, предаваться пороку-глупо; гниль надо отбросить подальше. Но часам на башне никогда не удастся отбивать только время чистых страданий. Словно ребёнок буду ли я вознесён на небо, чтобы играть там в раю, где забыты невзгоды?

Жизнь сурова, одичание просто. Крышку гроба поднять иссохшей рукой, сидеть, задыхаться. Ни старости, ни опасностей: ужас — это не по-французски.

Теперь я проклят, родина внушает мне отвращение. Лучше всего пьяный сон, на прибрежном песке.

Я нашел ее — вечность. Это солнце, слившееся с морем.

— Чего ты больше всего боишься? — Того, что другие увидят меня так же, как я вижу их.

Единственное, что непереносимо — это то, что перенести можно все.

Мир «полон великолепных мест, посетить которые не хватит и тысячи жизней»..

Духовная битва столь же груба, как и человеческое побоище, но видение справедливости — это радость, доступная лишь Богу...