Джессика

Я видела всё. Особенное впечатление на меня произвел Сэм и его запас средств для уходу за волосами, не говоря уже о трёхдневном чизбургере с беконом в твоей [Дина] комнате или о видеокассете у тебя под кроватью.

— Неужели он с ней переспал?  — ахнула Джессика. — Он спит с кем ни попадя,  — сказала я, сворачивая на Пятую улицу.  — Если у тебя есть вагина, считай, ты в его списке.

О, будьте осторожны, глазки, с тем, что вы видите. Будьте осторожны, глазки, с тем, что вы видите. Сверху Господь, и он смотрит вниз с любовью, так будьте осторожны, глазки, с тем, что вы видите. О, будьте осторожны, ручки, с тем, что вы делаете. Будьте осторожны, ручки, с тем, что вы делаете. Сверху Господь, и он смотрит вниз с любовью, так будьте осторожны, ручки, с тем, что вы делаете. О, будь осторожен, ротик, с тем, что ты говоришь. Будь осторожен, ротик, с тем, что ты говоришь. Сверху Господь, и он смотрит вниз с любовью, так будь осторожен, ротик, с тем, что ты говоришь.

Но ведь любовь слепа, и тот, кто любит, Не видит сам своих безумств прелестных.

Люди меняют свои образы как перчатки, чтобы стать лучше в своих же глазах.

– Просто помогал тете Джилли одеться. – Я слышала. – В нашей семье все подслушивают.

– Ты не доверяешь тете Джилли? – Не больше, чем ядовитому пауку. – Вступай в наше общество. – Я могла бы быть основателем!

– Джилли, признайтесь, если посчитать койки, в которых вы перебывали, то по их числу вас не догонит ни одна больница в этой стране. А с кем сегодня вы разделяли постель?

Темнота – это слепое напоминание о давно ушедших временах. Вслушиваясь в неё, мы инстинктивно страшимся услышать вой стаи, охотившейся некогда за нашими предками – так давно, что лишь в самых примитивных наших клетках сохранилась память об этом вое. Во тьме видят уши, видят ноздри…