Илья Семёнович Мельников

Но ведь в жизни солдаты мы, И уже на пределах ума Содрогаются атомы, Белым вихрем взметая дома. Как безумные мельницы, Машут войны крылами вокруг. Где ж ты, иволга, леса отшельница? Что ты смолкла, мой друг? За великими реками Встанет солнце, и в утренней мгле С опалёнными веками Припаду я, убитый, к земле. Крикнув бешеным вороном, Весь дрожа, замолчит пулемет. И тогда в моём сердце разорванном Голос твой запоёт.

А ты никогда не размышлял о великой роли бумаги? Надо поклониться её беспредельному терпению. Можно написать на ней — «На холмах Грузии лежит ночная мгла...» А можно — кляузу на соседа! Можно переписать диссертацию, чтобы изъять одну фамилию, один факт, чтобы изменить трактовку... Если есть бумага, почему не сделать?! Она всё выдержит! Но души-то у нас и у ребят не бумажные, Коля!

— Вот простая вещь — завтра двадцать лет как Светлана Михайловна работает в школе... — Ну соберём по трешке, купим ей... крокодила.

— Им отдаешь себя всю до капли! А они!.. — Что у нас есть, чтоб отдать?... Вот вопрос. — «Дураки остались в дураках», — он пишет. Это кто?! — В данном случае, боюсь, это мы с вами... Если он не прав, значит у нас есть время доказать, что мы лучше, чем о нас думают. — Это кому я буду доказывать?! — Им. Каждый день. Каждый урок. А если не можем, то давайте заниматься другим ремеслом, где брак дешевле обходится.

— Я категорически не согласен! Мы очень мало знаем о них, и совершенно не занимаемся нашим прямым делом! — Каким?! — Воспитанием, Светлана Михайловна.

Что же это был за человек, лейтенант Шмидт Петр Петрович? Русский интеллигент, умница, храбрый офицер. Профессиональный моряк. Артистическая натура! Он пел, превосходно играл на виолончели, рисовал. А как он говорил?! Но главный его талант — это дар ощущать чужое страдание более остро, чем свое. Именно этот дар рождает бунтарей и поэтов.

— И вообще, после Петра I, России очень не везло на царей. Это уже мое личное мнение! — [улыбаясь] Вот, поставишь ему «единицу», а потом выйдет из него Юрий Никулин! И получится, что я «душил» будущее нашего искусства. — Не надо. За что «единицу»-то?! — За боле-менее.

— От страха за своё царское положение, царь, конечно, выпустил манифест. Ну там... он обещал народу райскую жизнь... — А точнее? — Ну... свободы всякие... Слова... Собраний... Не, а чё говорить-то! Всё равно ведь, он что обещал — не сделал! Что ж вранье-то пересказывать?

— Сыромятников! — Чего? — Готов? — Более менее... Идти? — И поскорее.

Сеешь разумное, доброе, вечное, а вырастает белена с чертополохом.

— Кто-нибудь звонил? — Звонили. — Кто же? — Зрители. — Кто? — ...желающие посетить кинотеатр Прогресс, спрашивали, что идёт, когда? Я отвечала — идёт дождь с утра до вечера.

— Ну... никто не обязан помнить всех второстепенных авторов. — А его уже перевели. — Куда? — Перевели в первостепенные. Вы не слышали?

— Зря расстраиваитесь... И зря играете одинокого пешехода. — Странника.

— Опять моросит? — Мам, ты не замечала, что в безличных предложениях есть какая-то безысходность? Моросит… Ветрено… Темнеет… А знаешь, почему? Не на кого жаловаться. И не с кем бороться.

Это не вранье, не небылица: Видели другие, видел я, Как в ручную глупую синицу Превратить пытались журавля...

— Принципами не пообедаешь, не поправишь здоровье, не согреешься. — А принципы не шашлык, не витамин B12, не грелка. Некоторые чудаки ради них жертвуют обедом. Бывает плата и подороже, в 41-ом, под Вязьмой, мы с тобой это хорошо понимали...