Константин Левин

— Да что же, я не перестаю думать о смерти, — сказал Левин. — Правда, что умирать пора. И что всё это вздор. Я по правде тебе скажу: я мыслью своею и работой ужасно дорожу, но в сущности — ты подумай об этом: ведь весь этот мир наш — это маленькая плесень, которая наросла на крошечной планете. А мы думаем, что у нас может быть что-нибудь великое, — мысли, дела! Всё это песчинки. — Да это, брат, старо, как мир! — Старо, но знаешь, когда это поймёшь ясно, то как-то нынче всё делается ничтожно. Когда поймёшь, что нынче-завтра умрёшь и ничего не останется, то так всё ничтожно! И я считаю очень важной свою мысль, а она оказывается так же ничтожна, если бы даже исполнить её, как обойти эту медведицу. Так и проводишь жизнь, развлекаясь охотой, работой, — чтобы только не думать о смерти.

И я уверен в себе, когда вы опираетесь на меня.

...чем больше он ничего не делал, тем меньше у него оставалось времени.

Стало быть, если чувства мои уничтожены, если тело мое умрет, существования никакого уже не может быть?

— Что с тобой нынче? — Со мной? Со мной счастье!

— Ты, я вижу, решительно ретроград. — Право, я никогда не думал, кто я. Я — Константин Левин, больше ничего.

Нужно физическое движенье, а то мой характер решительно портится.

Ужасно то, что мы — старые, уже с прошедшим... не любви, а грехов... вдруг сближаемся с существом чистым, невинным; это отвратительно, и поэтому нельзя не чувствовать себя недостойным.

— О моралист! Но ты пойми, есть две женщины: одна настаивает только на своих правах, и права эти твоя любовь, которой ты не можешь ей дать; а другая жертвует тебе всем и ничего не требует. Что тебе делать? Как поступить? Тут страшная драма. — Если ты хочешь мою исповедь относительно этого, то я скажу тебе, что не верю, чтобы тут была драма. И вот почему. По-моему, любовь... обе любви, которые, помнишь, — Платон определяет в своем «Пире», обе любви служат пробным камнем для людей. Одни люди понимают только одну, другие другую. И те, что понимают только неплатоническую любовь, напрасно говорят о драме. При такой любви не может быть никакой драмы. «Покорно вас благодарю за удовольствие, мое почтенье», вот и вся драма. А для платонической любви не может быть драмы, потому что в такой любви все ясно и чисто, потому что...

Но я ничего, ничего не знаю и не могу знать, как только то, что мне сказано вместе со всеми.

Я ничего не открыл. Я узнал только то, что я уже знал.

Без знания того, что я такое и зачем я здесь, нельзя жить. А знать я этого не могу, следовательно жить нельзя.

Главное — нравственное воспитание.

Свобода? Зачем свобода? Счастие только в том, чтобы любить и желать, думать ее желаниями, ее мыслями, то есть никакой свободы, — вот это счастье!

В браке главное дело любовь и с любовью всегда будешь счастлив, потому что счастье бывает только в самом себе.

Всякий прогресс совершается только властью.

Наши земские учреждения и всё это — похоже на берёзки, которые мы натыкали, как в Троицын день, для того, чтобы было похоже на лес, который сам вырос в Европе.

Способность деятельности для общего блага, которой он чувствовал себя совершенно лишённым, может быть и не есть качество, а, напротив, недостаток чего-то — не недостаток добрых, честных, благородных желаний, но недостаток силы жизни, того, что называют сердцем.

Слыхал он, что женщины часто любят некрасивых, простых людей, но не верил этому, потому что судил по себе, так как сам он мог любить только красивых, таинственных и особенных женщин.

— В этом-то и цель образования: изо всего сделать наслаждение. — Ну, если это цель, то я желал бы быть диким.

Ты знаешь, для меня все женщины делятся на два сорта... то есть нет... вернее: есть женщины, и есть... я прелестных падших созданий не видал и не увижу, а такие как крашенная француженка у конторки, с завитками, — это для меня гадины, и все падшие — такие же.

Я искал ответа на мой вопрос. А ответа на мой вопрос не могла мне дать мысль, – она несоизмерима с вопросом. Ответ мне дала сама жизнь, в моём знании того, что хорошо и что дурно. А знание это я не приобрёл ничем, но оно дано мне вместе со всеми, дано потому, что я ниоткуда не мог взять его.

... знаешь, прелести в жизни меньше, когда думаешь о смерти, — но спокойнее.

Но мне все-таки дико, так же как мне дико теперь то, что мы, деревенские жители, стараемся поскорее наесться, чтобы быть в состоянии делать свое дело, а мы с тобой стараемся как можно дольше не наесться и для этого едим устрицы...

Так же буду сердиться на Ивана-кучера, так же буду спорить, буду некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже женой моей, так же буду обвинять ее за свой страх и раскаиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду молиться, — но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимого от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее — не только не бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее!