Ли

Я — мальчик-спартанец, но у меня под туникой нет лисы, там только мое сердце, и оно жрет само себя.

— Вы любите свою жену? — А что — есть какая-то лакмусовая бумажка, которую можно макнуть мне в сердце и оценить это объективно?

Волна времени окатывает — в лицо, зажимает — не продохнуть. Отпустит, погремит мной, словно колотушкой, пошалит с другими за моей спиной, а потом опять как треснет по отплывшим от черепа мозгам, как двинет в живот мягчайшим из своих апперкотов — и уходит. И возвращается. и так каждый день.

У меня новое чувство: жизнь распоряжается мной своевольно и грубо. Вынесет за скобки, обратно внесет, еще раз вынесет... ... Я ругаю себя последними и предпоследними словами. Я кричу себе, молча кричу, что я не могу позволить жизни иметь меня в хвост и гриву, особенно тогда, когда я настроилась любить жизнь...

...потому как вне общения с ним я физически задыхаюсь. Это хуже любой любви, потому что это не может пройти.

Я уже не борюсь ни с собой, ни с тобой... Я теперь могу без тебя жить, есть, спать... Я ничего не чувствую. Анестезия. Я только смотрю. Я смотрю на тебя. Я никогда не плачу... Ничего не найдено... Да и наплевать... Я ничего не чувствую, как зеркало... Твое изображение, отразившись, присохло... И только тогда, когда разобьется зеркало, и оно с ним — на куски...

Легче лёгкого свалить всё на наследственность, на родителей. <...> Всё, что человек делает, это он сам делает, а не его отец или мать.

Если хочешь быть с кем-то вечно, ты должен жить вечно!

Больше всего на свете мы хотим того, чего не можем получить.

— Мама часто роняла его в детстве, — подумала Ли. — Видимо, на голову. — А ещё он грыз решётку от кроватки. — Наелся свинцовых белил? — Похоже.