Мак

Женатым доверять нельзя. Как бы он ни ругал свою бабу, всё равно к ней вернется. Начнет думать, вспоминать и не выдержит. Нет уж, раз женился — веры тебе нет.

— Революция и коммунизм искоренят социальную несправедливость! — Так же как дезинфекция и профилактика искоренят болезни. — Нельзя смешивать деятельность людей и микробов. Есть большая разница. — А я вот большой разницы, Мак, не вижу.

Конечно, нет правил без исключений, только чаще всего, если парень старается тебя напугать, то он сам трус.

Нет другого счастья, кроме того, которое дает любимое дело. Это ваш мир, Анри. Только глупец этого не увидит. Нельзя лишить человека его мира и ждать, что он будет счастлив.

Разрешая проблему насилием, ты оказываешься перед лицом еще большей проблемы.

Для души почти каждого человека невыносима мысль о том, что где-то страдает невинный, в особенности ребенок. Даже законченные негодяя в исправительных заведениях сжимают кулаки и обрушивают гнев на тех, кто причинял боль детям.

Никто не искал вестей от Бога в почтовом ящике, только в книге. Особенно в дорогой книге, переплетенной в кожу, с позолоченным корешком.

Жизнь сегодня – это уже неприятность.

– Итальянец, еврей – какая разница, – пробормотал Мак, закуривая и, казалось, не обратив внимания на сказанное. – Мой дед Барни говорил, что всех создал господь, а если уж создал, то все равны. Даже какой-нибудь папуас.

Нету у меня никаких недостатков. <...> Я состою из свойств и характеристик. Не вздумайте навешивать на меня моральные ярлыки. Недостатков у меня нет.

Когда он снова меня целует, последняя частичка, которая могла оставаться мною, умирает.

Меня охватывала ярость. Мне было неимоверно важно выяснить, когда же в моей жизни все пошло наперекосяк. И важно было выяснить именно сейчас. Похоже, это случилось намного раньше, чем я предполагала.

Надо было обращать больше внимания на то, кто я по сути, а не как я выгляжу.

Я хочу снова все это пережить. Ещё раз дотронуться до него. Слышать звуки, которые он издаёт. Улыбаться ему. Быть нежной и не бояться проявлять свою нежность. Жизнь такая хрупкая, чудесная и такая короткая. Почему же я поняла это только тогда, когда уже слишком поздно?

Непредсказуемый, как оголодавший лев, он мог напугать кого угодно, однако он никогда не вгрызался мне в глотку, а всего лишь облизывал меня, и если иногда его язык был слегка грубоватым, то это стоило того, чтобы шагать рядом с королем джунглей.

Я хочу, чтобы он взял то, что мне не хватает смелости предложить ему.

Было легче бороться с тобой, чем признать, что во мне есть неисследованные местечки, алчущие вещей, недопустимых в том мире, который я знала, и, что хуже всего, это ты вытряхнул меня из моего мира девочки Барби, и сейчас я здесь, я бдительна по самое не могу, а ты, ублюдок, меня бросил...

Воспоминание потихоньку ускользает, и я снова оказываюсь лицом к лицу с реальностью, которая грозит сделать меня совершенно невменяемой.

Надежда – очень странная штука. Без неё мы просто ничто. Надежда питает нашу волю. А воля правит миром. Пусть я и страдала от недостатка надежды, но у меня оставалось еще кое-что: воля, отчаянное безрассудство и… ещё один шанс.

Тот, кто не движется вперёд, движется назад. А тот, кто движется назад, долго не живёт.

Я не произнесла ни одной из тех стандартных фраз, которыми мы привыкли утешать людей в их горе. Слова не помогают, они скорее раздражают.

Я не стану лгать тебе больше, чем ты сам мне лжёшь.

Я вздохнула. У меня была куча вопросов, и было абсолютно некому их задавать. Меня окружали люди, которые хранили свои секреты и шли к цели странными путями, – и все это для них было столь же естественно, как жить, дышать и, возможно, убивать.

Лично я никогда не чувствовала желания спасти весь мир. Украшать его? Да. Спасать? Нет. Единственный мир, который я собиралась спасать, – это свой собственный.